— Конечно, нет. Она моя.

— Я тебя понял. Предлагай.

Это начинало походить на какую-то странную, хорошо знакомую и до определённой степени приятную им обоим игру, правил которой я не понимала.

Ухмыльнувшись, Удо обжег меня красноречивым взглядом.

— Мне нужно вернуться в Столицу. На неделю, может, чуть больше. Это время Мирабелла проведёт в моём замке. Когда вернусь, обсудим, как будем жить дальше, но оскорблять свою честь я не позволю.

Бруно кивал, слушая его, а когда Удо закончил, вдруг засмеялся. Тихо, коротко, так, что мне сделалось не по себе.

— Полагаю, этот момент стоит прояснить, герцог. От того, что ты называешь своей честью, уже мало что осталось.

Короткой паузы, сделанной им, оказалось достаточно, чтобы щеки вспыхнули так, будто он меня ударил.

Удо, очевидно, истолковал услышанное так же, и подался вперёд.

— Сложно назвать человеком чести того, от кого вынуждена спасаться бегством его собственная жена. Едва ли ли благородный герцог с этим не согласится.

Бруно закончил в середине его движения, и Удо застыл, будто налетев на стену.

Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но я готова была поклясться, что в этот момент он ненавидел нас обоих. Ненавидел, но не мог эту ненависть выместить.

Понять бы ещё, почему.

— Моя честь — не твоя забота.

— К счастью, да, — легко пожав плечами, Бруно бросил на меня короткий взгляд, чтобы убедиться, что я его слова поняла правильно. — Но, видимо, мне всё-таки суждено отведать отменного коньяка из герцогских подвалов.

— Обойдешься.

— Не жадничай. Я знаю, что у тебя много, — не видя лица Бруно, я готова была поклясться, что он улыбается. — Ты не хочешь потрясений и позора во время поездки, это объяснимо. А прекрасная Мирабелла ни минуты не хочет оставаться с тобой наедине, и её тоже можно понять.

Удо выразительно хмыкнул, но позволил ему продолжить.

— Поэтому предлагаю компромисс: герцогиня выполнит твоё условие, проведет в замке ещё неделю и не омрачит твой визит ко Двору своим внезапным и поспешным отъездом. Но сделает это под моей защитой. Я останусь в замке вместе с ней. И твоими погребами. После, когда вы разрешите все свои противоречия, вернусь сюда, и мы обо всём забудем. Что скажешь?

Голова снова начала кружиться, и я прикусила губу, понимая, что дорого дала бы за то, чтобы видеть лицо Бруно, когда он делал своё предложение.

Однако он по-прежнему стоял ко мне спиной, и всё, что мне оставалось, это наблюдать за реакцией мужа.

Удо решал. Взвешивал все «за» и «против», или мысленно напоминал себе причины, по которым не мог прикончить его на месте за всё и разом — и за помощь мне, и за то, что Бруно не пытался скрыть от него подробности прошедшей ночи, и за дерзость, и за это так легко слетающее с его губ «ты».

Время растянулось до бесконечности, а молчание, то и дело издевательски прерываемое щебетом птиц снаружи, становилось настолько давящим, что я уже готова была вмешаться, когда герцог Керн наконец качнул головой.

— По рукам. Пусть приведет себя в пристойный вид. Я жду вас с лошадьми на Розовой поляне.

Поляна, на которой нас дожидался Удо, получила свое название благодаря мелким розовым цветам, каждую весну расцветающим на ней. Говорили, что первый саженец в этой земле когда-то оставила жившая в этих лесах ведьма, и с тех пор цветы всходили, невзирая ни на погоду, ни на желание людей.

Мне не было дела до этой легенды, да и розовое недоразумение размером с ноготь никогда не казалось мне красивым, но думать об этом, глядя себе под ноги, было приятнее, чем о том, что прямо сейчас происходило со мной.

Удо действительно держал под уздцы двух лошадей — своего коня и кобылу, которую привел для меня.

Бруно взял лошадь из стойла, обнаружившегося за домом.

Мы не разговаривали по пути, и в замок тоже возвращались в молчании.

Непривычно пустынный в эти часы двор встретил нас погребальным молчанием.

Страшась гнева скорого на расправу и жестокого герцога, люди попрятались, даже со стороны не желая наблюдать за тем, как именно он притащит меня назад.

Поглаживая чуткую и нервную кобылу по шее, я с неожиданной для себя самой горечью задумалась о том, что никто из них не посмел бы прекословить ему и не вступился бы, даже если бы он приволок меня за волосы или привязав к седлу. Они знали двух предыдущих герцогинь, возможно, даже им симпатизировали, но старательно отводили глаза, когда Удо превращался в чудовище.

За время жизни здесь мне доводилось слышать шепотки о том, что меня герцог, по всей видимости, очень любит, потому что достается мне гораздо меньше, чем доставалось моим предшественницам.

Как только коней увели, я закинула на плечо сумку и, не желая смотреть ни на одного из сопровождавших меня мужчин, ушла в свои покои.

Глупо было обижаться на дворовый люд за равнодушие, еще глупее было злиться на себя, и уже откровенно низко — быть недовольной Бруно.

И тем не менее, падая лицом в свою подушку, я злилась так, что мечтала только о возможности что-нибудь разбить.