— Зона поражения… — гражданский бросил взгляд на лист, — …почти полное разрушение. По предварительным спискам…

Он поднял глаза.

— Твои родители и младший брат числятся в списках вероятно погибших, — сказал он аккуратно, без лишних слов. — Район их проживания полностью уничтожен. Шансов выжить при таком сценарии практически не было.

Мир на секунду исчез.

Не ослепительной вспышкой, всё стало тусклым, будто кто-то убрал свет.

Звук стал глухим, приглушённым. Пол под ногами — вязким. Воздух — тяжёлым.

Картинки полезли в голову сами: мать на кухне, рука, поправляющая прядь волос; отец, пахнущий металлом и соляркой; Егор, сутулый над клавиатурой, с вечной ухмылкой. Их квартира, облезлые обои, старый телевизор, шумный чайник.

Все эти детали вдруг одновременно потеряли смысл, превратились в музейные экспонаты мира, которого больше нет.

Где-то на краю сознания вспыхнула сухая строка.

«Фиксация резкого изменения гормонального фона. Риск панической реакции. Активировать протокол стабилизации?»

Он даже не успел ответить.

Эйда уже начала действовать.

Дыхание, которое только что сбилось, вдруг стало ровнее — как будто кто-то незаметно подхватил его и повёл по нужному ритму. Пульс перестал стучать в висках молотками и превратился в чёткий, хоть и быстрый метроном. Руки, которые собирались затрястись, как в лихорадке, чуть заметно напряглись — и затихли.

Боль не ушла. Но она перестала быть лавиной, накатывающей с головой, и превратилась в плотный, жгучий комок где-то под рёбрами.

— Ты держишься, — негромко сказала психиатр, скорее констатируя, чем спрашивая. — Если нужно — можем сделать перерыв.

— Не нужно, — голос прозвучал хрипло, но ровно. — Говорите.

Полковник кивнул, сжимая губы.

— По линии связи и списков эвакуированных у нас есть ещё одна информация, — сказал он. — В момент удара твоя сестра находилась в другом городе. С ней сейчас всё в порядке. Она числится живой.

Слово «живой» прозвучало так, будто кто-то бросил в ледяную воду раскалённый уголёк.

— Марина… — выдохнул он.

Глаза сами собой закрылись на секунду. На этот миг всё, кроме этого имени, исчезло.

Жива. Там, за линией фронта, за списками погибших, за этой картой огня и радиации — жива одна тонкая ниточка, которая связывает его с тем, что было раньше.

— Она в эвакуации, — добавил гражданский. — Связь с ней есть, но нестабильная. После беседы мы предоставим тебе возможность связаться, если ты будешь в состоянии.

«Если ты будешь в состоянии» — странная оговорка. Как будто есть выбор.

— В соответствии с приказами, — продолжил полковник, вновь переходя на официальный тон, — военнослужащим, чьи семьи пострадали, предоставляется внеочередной отпуск для решения личных вопросов. У тебя есть возможность уйти в отпуск на десять суток с продлением по обстановке. Можешь отказаться, если считаешь, что должен остаться в строю. Но мы бы рекомендовали…

— Я поеду, — перебил его Артём.

Слова вылетели сами, без обдумывания. Прежде чем включилась привычная часть сознания, которая обычно анализировала приказы, последствия и варианты.

— Я поеду, — повторил он уже медленнее. — Мне нужно её увидеть.

Полковник посмотрел на него чуть мягче.

— Отпуск оформим, — сказал он. — Сегодня подготовят документы, завтра-послезавтра тебя выведут из списка дежурных. Пока — возвращайся в подразделение. И… — он замялся, подбирая, кажется, правильное слово, — соболезную.

Фраза прозвучала чужеродно. Слишком коротко для того, что произошло. Но других слов у взрослых мужчин в форме часто не бывает.

Артём поднялся. Стул чуть скрипнул. Ноги слушались, но шаг давался тяжело, как в воде.

— Можешь обратиться к психослужбе, — негромко сказала женщина. — Не стесняйся. Потери такого уровня — это не те вещи, с которыми нужно оставаться одному.

— У меня… — он на секунду запнулся, — …у меня в голове уже живёт одна система психологической поддержки. Если не справимся вдвоём, я загляну.

Полковник чуть заметно дернул губой, то ли от попытки улыбнуться, то ли от того, что не понял, шутка это или нет.

Он вышел в коридор.

Мир показался чуть другим. Тот же линолеум, те же стены, те же двери. Но всё, что было за этими стенами, уже лежало в другом измерении — там, где на карте нарисовали круги поражения.