К утру официальные каналы выдали первые формулировки.

«Массированный удар по военным объектам»,

«Пострадала часть городской инфраструктуры»,

«Ведутся спасательные работы»,

«Число жертв уточняется».

Слова были аккуратными, круглыми, удобными для отчётов.

Марина смотрела на них и не видела ничего, кроме одной фразы: число жертв.

Она написала во все доступные чаты: знакомым родителей, соседям, коллегам.

Часть сообщений ушла, часть так и повисла с серыми значками.

Первый ответ пришёл от соседки снизу, тёти Нины, которая всегда жаловалась на шум.

«Мариш, я не там была. Я у сестры в области. Дом наш… его нет. Говорят, всё сравняло».

Марина перечитывала сообщение несколько раз, словно от этого буквы могли сложиться иначе. Часть мозга пыталась ухватиться за первую фразу — я не там была. Значит, хоть кто-то жив.

Рука сама набрала:

«Мама, папа, Егор… ты не знаешь?»

Ответа не было.

Потом тётя Нина прислала одно слово:

«Не знаю».

Спасательные группы добрались до Белоярска не сразу.

Дороги местами были разрушены, кое-где — завалены. Радиоактивный фон рос, приборы пищали. Людям в защитных костюмах приходилось идти, как по чужой планете: каждый шаг — в неизвестность.

Под завалами они ещё находили людей.

Кого-то вытаскивали с обгоревшими руками, кто-то уже не пытался шевелиться.

Многих уже нельзя было опознать.

— Этот район даже не трогаем, — сказал один из командиров, глядя на сектор, где когда-то стоял дом Лазаревых. — Там ничего не осталось.

Он посмотрел на приборы.

— Радиоактивный фон зашкаливает. Если там кто и был — они уже далеко.

Списки начали составлять через несколько дней.

Сначала — список эвакуированных. Потом — просто список живых, кто смог сообщить о себе.

После — длинные перечни тех, кого опознали по документам, по остаткам вещей, по странным деталям на теле.

Лазаревы — Ольга, Николай, Егор — долго числились «без вести пропавший». Потом, когда эксперты прошлись по сектору, где стоял их дом, сделали пометки.

Район полностью разрушен. Шанс выживания — минимальный.

В документах, которые будут потом лежать на столе у какого-то офицера, рядом с их фамилиями появится сухая пометка: вероятно погиб.

Марина об этом пока не знала. Она только понимала одно: ни одна из линий, ведущих в Белоярск, не отвечает. И каждый час, в который никто не выходил на связь, вбивал ещё один гвоздь в крышку того мира, который у неё был.

Сама Марина осталась живой по одной простой причине: в тот день она была в гостях у подруги и не поехала домой.

Её подруга Алина потом ещё долго будет вспоминать, как они сидели на кухне, и как Алина долго успокаивала Марину.

— Если бы ты уехала вчера, — скажет она когда-нибудь, уже через месяцы. — Ты была бы там.

— Я и так там, — ответит тогда Марина. — Каждый день.

Сейчас она сидела на краю чужой кровати, в чужой квартире, в относительно безопасном городе и чувствовала, как внутри что-то ломается.

Не от самого факта удара. Не от картинок с грибом и разрушенным городом.

От мысли, что она жива, а они — возможно, нет.

— Это не честно, — тихо сказала она. — Меня не туда поставили.

Алина молчала. Что тут скажешь.

Телефон завибрировал. Она бросилась к нему, как бросаются к воде в пустыне.

Сообщение было не от Белоярска — очередная новостная сводка, ещё один канал, пересказывающий одно и то же разными словами.

Ни одной новой строки от семьи. Ни одной точки, которая бы означала: «мы живы».

Она открыла диалог с Артёмом.

У неё дрожали пальцы, когда она набирала текст: про новости, про Белоярск, про отсутствие связи. Про то, что она не знает, живы ли их родители и брат.

На другом конце кто-то там, на чужой войне, увидит это сообщение в перерыве между тревогами и операциями и превратится из солдата в человека с пустотой внутри.

Но это будет потом.

Сейчас Марина в первый раз по-настоящему ощутила, как тонка та ниточка, которая держит людей между жизнью и смертью.