Возвращаясь с мессы, мы остановились пообедать и выпить, а затем двинулись дальше. Нил сидел за рулем, мы с Эйлин устроились на заднем сидении. Я коснулся ее бедра – это уже стало моей привычной манерой – но Эйлин оттолкнула мою руку.

– В чем дело? – спросил я.

– Не сразу после мессы, – ответила она, с хмурым видом глядя не на меня, а в окно. – Может, завтра.

– Ты хочешь сказать: по воскресеньям ни-ни? – Ром, выпитый за обедом, настроил меня на игривый лад.

– Не вэто воскресенье, – сказала она, из-за своей угрюмости кажущаяся незнакомкой.

Поздним вечером мы все-таки возлегли вместе, но что-то изменилось. Неделя секса пробудила во мне голод, дремавший очень-очень долго, так что мои руки теперь словно сами собой тянулись к Эйлин, и я был далек от мысли критически или аналитически относиться к каждому отдельному соитию. Но даже я заметил, что на этот раз чего-то не хватало. Эйлин вела себя страстно и в то же время равнодушно, а я почувствовал себя одновременно сытым и голодным. Мы были похожи на актеров, много лет назад вместе игравших в пьесе, и теперь, вернувшись на сцену после долгого перерыва, обнаруживших, что помнят все реплики и сценические приемы, но забыли, почему решили сыграть эту пьесу в первый раз.

Утром я позвонил в «Америкэн Эрлайнс». Эйлин еще не проснулась, и я тихим голосом попросил забронировать место на ближайший рейс.

– Простите, сэр, – ответил голос с испанским акцентом, – на сегодня все места заняты.

– Тогда на завтра.

– Забито под завязку, сэр. – ответила мне женщина. Ей удавалось заставить свой голос звучать одновременно с ободрением и сочувствием. – Я могу внести вас в список ожидания, если хотите, но, к сожалению, надежды для вас почти нет.

Бред какой-то! Наконец-то я решил отправиться в Странствие, но боги Странствий не хотят мне это позволить.

– Ладно, на какой день я могу забронировать место?

– Давайте посмотрим, сэр. Хмм-хмм. Мы можем предложить вам утренний рейс в среду.

– В среду… – А ведь только начался понедельник; чем мне заняться следующие два дня?

– Именно так, сэр. Вы хотите оформить бронь?

– Да, – сказал я.

– Значит, среда, тридцать первое декабря, – сообщила мне женщина.

Тридцать первое декабря, канун Нового года – крайний срок для монастыря.

– Все верно, – сказал я.

Итак, я уезжал, но куда? Обратно в монастырь?

Меня примут назад – я был в этом уверен, несмотря на все, что совершил за время пребывания вне стен обители, но смогу ли я принять себя там? Если монастырь – его существование или разрушение (и моя неспособность остановить его разрушение) – стал непреодолимой преградой между мной и Эйлин, то не станет ли он такой же преградой между Орденом и мной? Когда моих братьев, возможно, следующей весной, изгонят из их дома в другое помещение, в какой-нибудь заброшенный кампус «Корпуса рабочих мест», [89] или в обанкротившийся завод газировки, как я смогу считать себя частью братства? Как я смогу жить среди них на новом месте? Я был их последней надеждой – и я все провалил.

Сперва я думал, что передо мной стоит выбор между Эйлин и монастырем, но на самом деле окно моих возможностей было не настолько широко. Я никак не мог остаться с Эйлин, если между нами навсегда встанет утрата монастыря, но и спасти монастырь, отказавшись от Эйлин, я тоже не мог. Я отказывался от нее сейчас, но лишь потому, что нелепая идея о том, что мы можем быть вместе, исчерпала себя. Я принял решение уехать, но причины были сугубо личные, и я не мог использовать наше расставание для спасения монастыря. Я не мог заставить себя выполнить первое требование Дэна Флэттери. Я не мог сказать Эйлин, что солгал ей.

Конечно, мне следовало так поступить. Как сказал Роджер Дворфман, цитируя Писание в своих целях: «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро». Но я не мог – и в этом была моя слабость. Я не мог уехать, оставив Эйлин с верой в то, что я лжец и проходимец, обманувший и никогда не любивший ее.

В тот день Эйлин поднялась поздно, когда я сидел на пляже перед домом – я вернусь на холодный темный северо-восток с поразительным загаром – и прокручивал в голове разные способы сказать ей, что не могу остаться, что не подхожу этому миру и любому из ее миров. Я снова стал монахом – неважно, вернусь ли я в Орден Криспинитов или нет. Мне в любом случае придется отыскать для себя какое-то похожее место; только там я на что-то сгожусь. Может, меня примет тот Орден Дисмаситов, о котором рассказывал брат Сайлас – я мог бы присоединиться к этим монахам-уголовникам в подобии Сан-Квентина, [90] где они обитают.

Что, во имя всего святого, мне сказать Эйлин?

«Я люблю тебя, но не могу остаться».

«До того, как все это завертелось, я был доволен и счастлив, а теперь я в смятении и несчастен. Может, я просто трус, но мне нужно попытаться вернуться обратно».

«Монастырь – просто дурацкое здание, что стоит между нами – и всегда будет стоять, особенно после того, как его снесут».

«Ты не хочешь оставаться со мной навсегда. Я лишь передышка между твоими попытками устроить собственную жизнь».