– Извини, – сказал я, вовсе не чувствовуя себя каким-то мудрым стариком.

– И вот еще что, – сказала она. – Будь я проклята, если стану называть тебя братом Бенедиктом.

– Согласен.

– Тогда как же? Бен? Бенни?

– Мое настоящее имя, – сказал я, и продолжение чуть не застряло у меня в глотке, – Чарльз. Э-э, Роуботтом.

– Чарльз. И как же тебя раньше звали? Чак? Чарли?

– Чарли, – сказал я.

– Как именно пишется? Через «и» или «ей»? [75]

Меня удивил этот вопрос. Я задумался, пытаясь вспомнить. Уменьшительные имена обычно произносят вслух, но, кажется, были и записи…

– Чарли через «и», – решил я.

– Хорошо, – сказала она.

– А какая разница?

– Те Чарли, что через «ей» – безответственны, – заявила Эйлин, затем добавила: – Я устала плавать. Давай немного передохнем в доме.

Макгаджет уже ушел, забрав с собой пляжное полотенце. Так что у нас на двоих осталось лишь полотенце Эйлин и моя рубашка-поло.

– Я принесу тебе полотенце, – сказала Эйлин.

– Я и сам могу принести, – ответил я, направившись к дому.

Но Эйлин подняла руку, как регулировщик уличного движения, и сказала:

– Подожди, ты же не знаешь, где они лежат. К тому же, эти двое, возможно, предаются плотским утехам, а мы не хотим слишком резко втягивать тебя во все это.

Эйлин пошла за полотенцем, а я остался на пляже, думая о плотских утехах. Когда в возрасте двадцати четырех лет я вступил в монастырь, я не был совершенно невинным, но десять лет – большой срок, и теперь я стоял перед понятием секса, как маленький ребенок стоит под усыпанным звездами ночным небом, с дрожью под коленями ощущая его обширную тайну и близкое очарование.

К тому времени, как Эйлин вернулась, я был взбудоражен до предела и не мог посмотреть ей в глаза, не говоря уж о том, чтобы смотреть на другие части ее тела. Но она не обратила на это внимания, или, во всяком случае, не подала виду.

– Тебе лучше не оставаться на солнце слишком долго, – сказала она. – Это же твой первый день.

– Ладно, – сказал я.

Я сел на развернутое полотенце с изображением улыбающейся и обнимающейся парочки, а Эйлин устроилась рядом на своем полотенце. Некоторое время мы провели в уютной тишине. Затем Эйлин сказала:

– Хватит загорать. Возьмем машину и поедем за одеждой для тебя.

– Не думаю, что это возможно, – ответил я.

– Что? Я не поняла.

– Ну, я потратил деньги братства, чтобы добраться сюда, – объяснил я. – А своих денег у меня нет.

– Не заморачивайся, – сказала Эйлин.

– Не могу не заморачиваться. Для жизни в этом мире нужны деньги.

– Послушай, Бе… – Эйлин помотала головой, притворно рассерженная оговоркой. – Не заморачивайся, Чарли. Я разберусь, Чарли.

Я улыбнулся ей; Эйлин восхищала меня.

– Можешь называть меня, как в голову взбредет – я отвечу, – сказал я.

Она одарила меня насмешливым взглядом.

– Ты собирал эти остроты годами, да? Ждал возможности вывалить их скопом на какую-нибудь бедную девушку.

– Возможно, – сказал я.

– Но мы говорили, – напомнила Эйлин, – о деньгах.

– Которых у меня нет.

– Тебе они не нужны.

– Конечно нужны.

– Послушай, Чарли, – сказала она и с довольным видом кивнула. – Ну вот, теперь правильно. Так вот, я живу за счет моего отца, Нил живет за счет матери, а Шейла – за счет бывшего мужа. Ты вполне можешь какое-то время пожить за наш счет, это не скажется на итоге.

– Я не могу брать деньги у… – начал я.

Она остановила меня, строго подняв палец.

– Позволь напомнить, я была замужем, – сказала она, – и тебе лучше хорошенько подумать, прежде чем заканчивать предложение.

Я закрыл рот.

– Так я и думала, – сказала Эйлин, встав и подобрав свое полотенце. – Пошли, хрюшка.

– Куда?

– Для начала уберем тебя с солнцепека, пока я переодеваюсь. А потом поедем в Сан-Хуан и оденем тебя поприличней.

Я чувствовал, что надо бы возразить, но не мог подобрать подходящих слов. К тому же, Эйлин уже направлялась к дому, а солнце и правда здорово напекло мне плечи. Так что я двинулся следом.

Прогулявшись по магазинам, мы зашли в бар одного из прибрежных отелей выпить. На мне теперь были белые брюки, бледно-голубая рубашка и сандалии, намного изящнее и легче тех, что я обычно носил в монастыре. Но те-то были изготовлены вручную братом Флавианом, он шил обувь для всех нас.

Эйлин тоже была в белых брюках и сандалиях, а также в оранжевой блузке на завязках. Внимание, вызываемое ей у других мужчин, подтверждало мое собственное чувство, что она не такая, как все, особенная.