Мы сидели в углу затененного зала с кондиционированном воздухом, рядом с окнами, выходившими на две стороны. За одним виднелся переполненный отдыхающими бассейн, за другим – обширный почти пустой пляж. Мы пили какой-то коктейль с ромом, розовый сладкий напиток с фруктовым вкусом. У меня и без того уже кружилась голова от солнца и событий дня, и я сомневался, что коктейль усугубит мое состояние.

Непринужденная беседа у нас с Эйлин не ладилась, а молчание было неловким. Мы оба нервничали и смущались, поглядывали друг на друга и отворачивались, а затем что-нибудь говорили невпопад. К примеру, после того, как нам принесли по второму напитку, я спросил:

– Каким был Кенни Боун?

– Был? – Эйлин взглянула на меня. – Я не вдова, а разведена.

– Я хотел сказать, каким он был в браке?

– Похожим на тебя, – ответила она.

Я удивленно уставился на нее.

– В смысле?

– Не расценивай это, как комплимент, – сказала она. – Он был непредсказуемым, вообще чокнутым, хуже некуда.

– О, – сказал я.

Эйлин оставляла влажные круги на столе донышком своего бокала, сосредоточенно наблюдая за этим процессом.

– Я думала, что смогу позаботиться о нем, – сказала она. – Защитить его от мира. – Ее губы скривились в подобии улыбки. – Стать его обителью.

– Кем он был?

– Чудаком.

– Я имею в виду: чем он занимался?

– Я поняла, что ты имел в виду, – сказала Эйлин и выпила половину бокала. – Иногда, – продолжила она, – он считал себя поэтом, порой драматургом, а время от времени – автором песен. И, когда на него накатывало вдохновение, он занимался всем этим не хуже, чем настоящие профессионалы.

– А в перерывах?

– Наполовину студень, наполовину краскорастворитель.

– И ты думаешь, что я такой же?

– Нет. – Эйлин помотала головой, но не слишком энергично. – Я не знаю, какой ты, черт возьми, – сказала она, – но могу предположить.

– Где Кенни сейчас?

– Наверное, в Лондоне. – Эйлин пожала плечами. – Какая разница, он все равно не дал бы мне рекомендации.

– Ты подала на развод или он?

– Я развелась с ним, – ответила она, – отчасти потому, что не хотела больше говорить о нем.

– О, извини.

Эйлин протянула руку, не занятую бокалом с напитком, и положила ладонь на мою.

– Я не хотела ворчать, – сказала она, – просто в при таких обстоятельствах это выходит само собой.

– При каких обстоятельствах? – спросил я. – Ты не могла бы объяснить, что между нами происходит?

– Ты задаешь слишком много вопросов, коп, – огрызнулась она и допила свой коктейль. – Поехали обратно домой.

Как странно было мчаться под солнечным светом по той же дороге, которой я шел в утренних сумерках. Странно, но не давало ничего нового. При свете я видел землю, болота, чахлые деревца и редкие покосившиеся дома, но он не показал мне ничего, что мне хотелось бы знать.

Автомобиль, в котором мы ехали – взятый в аренду и общий для всех обитателей дома – назывался «Пинто», хотя был одноцветным, желтым. На полпути обратно я спросил:

– Разве «Пинто» не должен быть разноцветным? Этот больше похож на «Шафран», разве не так? [76]

Но Эйлин не поняла, о чем я говорю, так что я не стал продолжать. К тому же я не очень хорошо себя чувствовал.

После того, как мы свернули с главного шоссе на дорогу к Лоиза-Альдеа, я произнес:

– Эйлин.

– Да? – Она повернулась вполоборота ко мне, не теряя из вида ухабистую дорогу.

– Может ли взрослого укачать в машине?

Она бросила на меня испуганный взгляд и тут же надавила на тормоз.

– Ты ужасно выглядишь!

– Хорошо. Не хотел бы я при своем самочувствии чудесно выглядеть.

Эйлин коснулась моего вспотевшего лба.

– Ты весь мокрый, – сказала она. – Наверное, подхватил что-то.

– А еще мне нужно кое от чего избавиться, – сказал я, с трудом выбрался из «Шафрана», и меня вывернуло.

Возможно, то, что говорят о психосоматике, имеет некий смысл. Если так, то Шейла Фони мне его растолковала. Когда я немного оклемался, она выложила всю теорию своим быстрым, не терпящим возражений тоном – что недомогания тела являются отражением недугов разума.

– Течь из носа говорит о сдерживаемых рыданиях, – сказала она с уверенностью на лице, которое, казалось, никогда не ведало ни соплей, ни слез.

Возможно, она была права. За десять лет в монастыре я почти не болел, а здесь, едва переодевшись в обычную одежду, я подхватил грипп с рвотой, поносом, потливостью и невероятной слабостью. Возможно, как объяснила мне Шейла, я таким образом наказывал себя, а заодно выражал свое горе и растерянность.

С другой стороны, я перенес бессонную ночь в самолете, внезапный переход от нью-йоркского декабрьского холода к жаре и влажности Пуэрто-Рико, двадцатимильную ночную прогулку, чередование жары и кондиционированного воздуха, завтрак в мокрой и стылой рясе, непривычное купание в океане…