– Ты брат Бенедикт?

– Верно.

– А что это здесь написано: ОКNM?

– Орден, к которому я принадлежу. Орден Криспинитов Novum Mundum.

– Что это значит? – спросил второй полицейский. – Вы католики?

– Да, часть римско-католической церкви.

– Никогда не слышал о таком ордене. – Кажется, он считал этот факт очень важным. – Летишь в Пуэрто-Рико, да? Миссионерская деятельность?

– Нет, э-э, не совсем. Нет.

– В отпуск?

– Мне нужно там кое с кем увидеться, – объяснил я. – По монастырским делам.

Полицейский указал на мою сумку моим же билетом.

– Не возражаешь, если я загляну туда? – Вопрос был сформулирован, как просьба, но их беззастенчивая манера намекала, что у меня не такой уж богатый выбор.

– Конечно, – ответил я. – То есть, конечно, нет. В смысле, нет, не возражаю. Вот. – Я протянул ему все еще расстегнутую сумку.

– Спасибо. – Еще одно утверждение, несовместимое с тоном, которым было сказано.

Он распаковал мою сумку, поставив ее на плоский багажник полицейского автомобиля, в то время, как напарник продолжал хмуро сверлить меня подозрительным взглядом. Машины, проезжавшие по скоростной магистрали Ван-Вик, притормаживали, несомненно, чтобы водители могли утолить свое любопытство и насладиться придорожным развлечением. Аккуратно свернутые носки брата Квилана чуть не скатились с багажника, но полицейский подхватил их.

Его напарник, тот, что внимательно наблюдал за мной, вдруг спросил:

– Что такое успение?

Я удивленно переспросил:

– Что?

Он повторил свой вопрос.

– А, успение, – сказал я. – Ну, учитывая сложившиеся обстоятельства, это то, что поможет мне не опоздать на самолет. Но, думаю, вы имели в виду Успение Пресвятой Богородицы. [72] Иисус вознесся, потому что, будучи Сыном Божьим, он обладал силой поднять себя, но Мария, будучи человеком, лишенным божественной силы, была вознесена, поднята силой Господа. Вы ведь пытаетесь проверить – действительно ли я католик?

Он не ответил. Второй полицейский, собрав мои вещи обратно в сумку, вернул мне ее со словами:

– Тут редко встречаются пешеходы, брат. Особенно одетые, как ты.

– Ничуть не сомневаюсь, – сказал я.

Полицейский все еще держал мой билет. Снова посмотрев на него, он заметил:

– «Америкэн Эрлайнс».

– Верно.

Протянув мне билет, полицейский сказал:

– Садись, мы тебя подбросим.

– Большое спасибо, – ответил я.

Я ехал на заднем сидении полицейской машины, держа билет в одной руке и придерживая сумку другой. Доверчивый полицейский сидел за рулем, посматривая на другие машины, и время от времени бормотал что-то себе под нос, пока его напарник говорил в микрофон. Полагаю, он говорил обо мне, но я ничего не мог разобрать, а когда радио отвечало голосом попугая, я тоже не понимал ни слова.

Убедившись, что радиопереговоры закончились, я наклонился поближе к передним сидениям.

– Знаете, – сказал я, обращаясь к более покладистому из двух полицейских, – у Рэя Брэдбери есть старая история, точь-в-точь как эта. [73] Про человека, что шел пешком, и его остановила полиция, потому что в будущем ходьба превратилась в подозрительное занятие.

– Ну надо же, – сказал он, не глядя на меня, и принялся перебирать листы на планшете.

Эти слова были последними произнесенными за время поездки – не считая неразборчивого кудахтанья радио – пока мы не остановились у терминала, и я не сказал:

– Еще раз спасибо.

– Приятного полета, – напутствовал меня полицейский, но без особого участия.

Был ли мой полет приятным? Не могу сказать с уверенностью, поскольку не с чем было сравнить.

Я получил новый опыт, вот и все. Сперва я оказался в громадной толпе людей, и всех нас провели через «пункт досмотра», где мою сумку обыскали второй раз за вечер, и с помощью рентгеновских лучей попытались обнаружить оружие, что я мог скрывать под рясой.

После этого нас пропустили в длинный коридор со множеством поворотов направо и налево, и внезапно мы оказались на борту самолета.

Как это произошло? Я ожидал, что придется идти по бетонке от здания терминала к самолету, но коридор привел наспрямо в самолет. Честно говоря, даже трудно было определить: где кончается коридор и начинается салон самолета. Я удивленно вертел головой по сторонам, когда стюардесса – симпатичная, немного пухленькая – сказала:

– Отец, могу я взглянуть на ваш посадочный талон?

Посадочный талон – картонка, которую мне выдали на стойке регистрации, где я предъявил билет.

– Брат, – смиренно поправил я и протянул талон стюардессе.

– Как скажете, – сказала она, улыбаясь. Она проверила посадочный талон, разорвала его пополам, отдала половину мне и сказала: – Ближе к концу салона, справа от прохода.

– Спасибо, – сказал я.

– Пожалуйста, отец.

Ее задорная улыбка скользнула по моей щеке и перескочила на следующего пассажира. Почему она так сильно напомнила мне того полицейского, что пожелал мне: «Приятного полета»?