Похоже, пришло время обдумать один вопрос, связанный со Странствиями. В монастыре наше внимание в основном притягивал священный аспект Странствия, но не может ли существовать различных форм мирских Странствий? Если человек воздерживается от Странствия в автомобиле или вовсе остается дома – присутствует ли в этом некая добродетель? Если зависимость от автомобиля – просто привычка, тяга, то разве выбор такого образа жизни, когда приходится постоянно ездить на работу, за покупками в супермаркет или отвозить детей в школу – не является частью привычки?

Можно сказать, что человек, выбравший место для жизни, вынуждающее его все время передвигаться в автомобиле, находится в Странствии, даже пребывая в своем доме. Его бытие становится переходным, состоящим из Странствия покоя, пока он находится дома, и Странствия движения, [68] когда он в пути. Если концепция Странствия слишком глубока, чтобы относиться к ней легкомысленно – а мы твердо верим в это – такого человека можно назвать Странствующим торчком, столь же безоговорочно привязанным к своей привычке, как любой наркоман и, несомненно, испытывающим схожие пагубные воздействия.

Начнем с физического здоровья: человек, чередующий сидение дома с сидением за рулем автомобиля, разрушает свой организм так же верно и, возможно, так же неприглядно, как если бы принимал героин. Состояние души: испытывая день за днем напряжение от управления машиной, человек становится либо раздраженным и грубым, либо, наоборот, вялым и безразличным; и то и другое наносит ему ущерб, которого можно было избежать. Культура: переходное состояние, сочетающее Странствие покоя и движения – это образ жизни кочевника, лишающий свою жертву корней и чувства общности, племенного и культурного наследия, к которому он мог бы обратиться в час нужды. И, наконец, моральная сторона: физически нездоровый человек с онемевшими чувствами и нарушенными общественными связями вряд ли может претендовать на полноценное моральное состояние.

Я ощутил волнение – так мне хотелось поскорей вернуться домой и представить братьям свою теорию, услышать их мнение. Есть ли другие показатели, подтверждающие сделанные мной выводы? Ну, у людей наблюдалась растущая тенденция, достигнув пенсионного возраста, приобретать дом на колесах и проводить последние годы жизни, кочуя из одного трейлерного парка в другой – высшаястепень переходного бытия, объединяющая Странствие покоя и движения, и заставляющая брать свой дом с собой в Странствие!

А еще есть Лос-Анджелес.

Вот и 131-я улица? Правильно ли я иду? Под уличным фонарем я сверился с записями, сделанными мелким, но идеально выверенным подчерком брата Эли, и убедился, что прошел лишний квартал. Мне следовало повернуть направо на 130-й улице. Погрузившись в свои размышления, я на время сбился с пути.

Поэтому я направил свои стопы обратно к 130-й улице. Тут нужно было повернуть направо. Но, если идти с другого направления, то налево? Я покрутился в разные стороны, перепроверяя указания брата Эли и привлекая внимание (преходящее) проезжающих мимо водителей, пока, наконец, не определился с тем, в каком направлении мне следует идти дальше по 130-й улице.

Я снова оказался в жилом районе, но дома здесь были поновее, немного меньше и располагались на расстоянии друг от друга. И я, похоже, приближался к аэропорту; огромный реактивный авиалайнер вдруг проплыл над моей головой, двигаясь по небу, словно по невидимой натянутой проволоке. Самолет летел, казалось, на высоте восьмиэтажного дома, и я почти ощутил боль от издаваемого им шума. Он визжал, вопил и звучал подобно ногтю, царапающему школьную доску, но в тысячу раз громче. И эта громадина двигалась так медленно! Как он мог лететь так неспешно и при этом не падать на землю, как телевизор, выброшенный из окна? Я втянул голову в плечи и набросил капюшон, закрыв уши, но визг все продолжался и продолжался, пока самолет не скрылся, двигаясь по диагонали, за домами на дальнем конце улицы.

И никого. Из этих домов должны были с криками выбегать люди в пижамах, держась за уши, озираясь в ужасе и изумлении, спрашивая друг друга: «Что это? Неужели наступил конец света?!»

Но никто не выбегал. В некоторых окнах горел свет, работали телевизоры; во всех этих строениях, облицованных кирпичом, несомненно жили люди, но никто не вышел.

Я продолжал идти. Все мысли о переходном состоянии и зависимости людей от автомобилей вылетели у меня из головы, и вместо этого я погрузился в раздумья о способности человека приспособиться к чему угодно. Еще два реактивных авиалайнера проследовали той же невидимой дорогой в небесах, издавая леденящий кровь визг и подтверждая суть моих размышлений. Затем я перешел по небольшому мостику какую-то широкую автомагистраль. Брат Эли упоминал что-то такое в своих указаниях. Вот оно: «Пересеки Белт-Паркуэй».

Белт-Паркуэй. Три полосы несущихся автомобилей в одну сторону, три полосы в другую. Ночью это зрелище приобретало своеобразную красоту – лента белых огней фар, движущаяся навстречу ленте красных задних фонарей – но беспрестанно повторяющиеся звуки вшух-вшух-вшух, с которыми машины проносились под мостом, отвлекали от впечатляющего вида. Я, не останавливаясь, пошел дальше.

Поворот налево, на 150-ю авеню. Там находился гараж Департамента санитарии, а также открытая парковка, заполненная выкрашенными в белый цвет мусоровозами, похожими на гигантских тараканов в белых военных маскхалатах. Машин на улице почти не было, не говоря уж о пешеходах, уличные фонари попадались редко, а после здания Департамента санитарии тротуар кончился. Впереди в темноте едва виднелись еще какие-то шоссе. Я миновал пункт проката автомобилей, после чего дорога, вдоль которой я шел, повернула направо и поднырнула через подземный туннель под другой улицей. Строения впереди выглядели скудно освещенной мешаниной. Подойдя ближе, я увидел знак с надписью: «Все движение» и стрелкой, указывающей налево, посмотрел в ту сторону и увидел неподалеку шоссе, над которым возвышались огромные зеленые знаки. На одном из них я различил надпись со словом «Аэропорт», поэтому отправился в том направлении.