– Я поговорю с мистером Дворфманом, когда он вернется, – сказал он, – и тогда перезвоню вам.

– Я не хочу больше разговаривать с вами, я хочу поговорить с Дворфманом.

– Именно по этому поводу я вам и позвоню – насчет встречи с мистером Дворфманом.

– Когда?

– Я свяжусь с вами не позднее, чем днем в понедельник.

– Хорошо. Пойдем, брат.

– Иду, – сказал я, бросил последний взгляд на макет с плитами и поспешил вслед за братом Оливером к двери. Которая открылась, едва мы приблизились, и вошла мисс Флинтер с тремя пластиковыми кофейными чашками на подносе.

– О, – произнесла она, видя, что мы уже уходим, и осталась стоять, держа поднос с чашками.

– Благое намерение – вот что главное, – заверил ее брат Оливер. Остановившись в дверном проеме, он оглянулся на Сноупса и спросил: – Так мистер Дворфман в Риме?

– Все верно.

– У вашей компании, часом, нет планов насчет собора святого Петра или Ватикана?

Сноупс рассмеялся, словно услышав дружескую шутку.

– Нет, брат Оливер. И насчет Колизея тоже.

– Ну, это понятно, – сказал брат Оливер. – Он уже в руинах.

Никогда еще моя маленькая комната не казалась мне такой уютной. Эти стены, многократно чиненые и заново отштукатуренные, собственноручно выкрашенные мной в белый цвет с помощью кисти; неровный пол из широких досок, которые я натирал воском до золотисто-медового оттенка; две грубые потолочные балки, оставляющие у меня в ладонях занозы каждый раз, когда я сметал с них паутину; массивная дубовая дверь с вычурными железными петлями и истертой от частого употребления железной задвижкой; небольшое оконце ромбовидной формы, глубоко утопленное во внешней стене и открывающее вид – нет, скорее проблеск – на внутренний двор внизу и другое крыло монастыря напротив, все эти знакомые вещи охватывали меня теплыми и мягкими объятиями. В этой комнате не было ни дюйма, которого я не очистил, не коснулся, не осмотрел, о котором не позаботился. Комната была моей в том смысле, в каком двойные плиты Дворфмана никогда не будут принадлежать Дворфману.

Брат Оливер был прав – ДИМП нужно остановить. Можно ли позволить «бабе» [27] пробить эту стену, разбить это окно? Как можно допустить, чтобы бульдозер сокрушил, расколол и похоронил под собой доски этого пола?

А мебель? Она, естественно, принадлежала мне, но также она принадлежала этой комнате. Кровать с четырехдюймовым поролоновым матрасом (четыре доллара пятьдесят центов) – небольшая фанерная платформа на ножках из коротких брусьев два на четыре дюйма – я соорудил ее с помощью брата Джерома, а ее размеры были рассчитаны с учетом этой комнаты. Кровать стояла вдоль нужной стены, в определенном положении относительно окна и двери.

А комод, стоящий под окном, в котором я хранил сменную одежду и личные вещи? Я сам сколотил его из досок от упаковочной тары, покрыв древесину олифой, и с тех пор натирал воском каждый раз, когда наводил в комнате порядок. Размеры комода также были рассчитаны исходя из размеров окна над ним и с учетом его второго предназначения – служить для сидения, если в комнате присутствовал кто-то еще (я в таком случае сидел на кровати).

Эти два предмета мебели дополняли комнату, поскольку были созданы для нее и приспособлены к ней, и полностью выполняли здесь свои задачи, но вынесите их отсюда, поставьте в какой-нибудь безликий куб с гладкими стенами – получите вместо комнаты лишь полупустое, бестолковое и неудобное помещение.

После возвращения из нашего путешествия в ДИМП, я довольно долго сидел на кровати, наблюдая за медленно меняющейся трапецией послеполуденного солнечного света на полу и размышляя о событиях своих недавних Странствий. Как же сложно устроен мир, стоит выйти за границы привычного и узнаваемого. В этом мире существуют – и существовали много лет, хотя я об этом не подозревал – и Эйлин Флэттери Боун, и Элрой Сноупс. Неужели, если бы я предпринимал Странствие каждый день, то каждый раз встречался бы с такими поразительно яркими личностями? Как мозг обычного человека мог выдержать такой напор впечатлений? Мне пришла в голову мысль, что мозг обычного человека, возможно, и не способен справиться с таким натиском, и что приход эры путешествий и открытий, якобы вызванный закатом феодализма, социальными изменениями и промышленной революцией, на самом деле следствие массового психоза – эта теория объясняла большую часть мировой истории за последние несколько веков.

Мои размышления прервал брат Квилан, наш здешний гей, который постучал в приоткрытую дверь и сказал:

– Прости, что прерываю твою медитацию, брат Бенедикт, но брат Оливер хочет видеть тебя в своем кабинете.

– Эм-м? О, спасибо, брат Квилан, благодарю тебя. – Я моргнул, кивнул и беспорядочно поерзал, возвращаясь к окружающей действительности.

Брат Квилан застенчиво улыбнулся мне и удалился по коридору. На какое же тяжкое существование он сам себя обрек, бедняга. Конечно, в стенах монастыря все мы соблюдали целибат, но остальные покинули арену искушений, в то время, как брат Квилан оказался в самом ее центре. Если девушка из рекламного ролика по телевизору – не говоря уж о Эйлин Боун во плоти – смогла пошатнуть плотину моей сексуальности, подумайте, через какие испытания приходилось проходить брату Квилану каждый день своей жизни. Его успех на этом поприще был постоянным примером для всех нас.

Что ж, хорошо. Я покинул комнату и поспешил вниз, узнать, чего хочет от меня брат Оливер.

В кабинете аббата проходило очередное собрание, но на этот раз за трапезным столом расселись шестеро. Помимо братьев Клеменса (юриста), Декстера (банкира), Илария (историка), Оливера (аббата) и меня (невинного очевидца), присутствовал брат Джером.

Брат Джером, коренастый широкоплечий мужчина с густыми бровями, был нашим главным и единственным мастером на все руки. Он владел плотницким делом, разбирался в сантехнике и электрике, чинил всякие мелкие устройства. Именно он помог мне соорудить кровать, и стал невольным виновником моего небольшого греха, уронив несколько дней назад мне на голову мокрую тряпку, из-за чего я упомянул имя Господа всуе.