Визгливый звоночек созвал студентов в аудиторию. Подник поднялся на кафедру, пошуршал бумагой и монотонно, негромко заговорил о новейших явлениях в латышской советской литературе.

Виктор, сидевший за последней партой, попробовал нарисовать в записной книжке лицо лектора. Костлявые, резкие черты, большой нос с горбинкой, гладко причесанные глянцевито-черные волосы — все эти детали по отдельности казались очень характерными, а соединенные вместе не давали нужного результата. Чего-то недоставало, быть может того, что художники и художественные критики называют «душой».

«Пустяки, — поморщился Виктор. — Если у Подника вообще нет души, откуда же она возьмется на портрете?»

Неудавшийся рисунок был перечеркнут, и на соседней страничке появился профиль долговязого юноши в очках.

«Как странно! — Виктор сунул в карман карандаш, на лбу его залегли мелкие складки. — Четыре года назад мы трое — Эрик Пинне, Вальтер Орум и я — окончили одну и ту же школу. Молодые, совсем наивные мальчишки… Тогда мы воображали, что всегда будем вместе, а теперь дороги расходятся. У Эрика слабое здоровье и неприятно влажные руки. Он пишет стихи, которые никто не хочет печатать. Вальтер еще в последнем классе школы был секретарем комсомольской организации. Он неплохой парень, из него выйдет хороший педагог, со временем, пожалуй, даже директор школы где-нибудь в Элейс или в Вараклянах. К нему можно будет съездить в гости, потолковать о минувших школьных и университетских годах. Как-никак Вальтер довольно остроумный парень и недурной собеседник. А может, съездить к нему и не удастся. Просто не хватит времени или еще что-нибудь…» — рассуждал сам с собой Виктор.

Тут же неподалеку томится маленький Mиттау. Он тоже пишет стихи, любит ходить на собрания и разглагольствует там за семерых, а на лекциях часто дремлет. В углу у окна, мрачно нахмурив брови, сидит Артур Пенланд. По мнению преподавателей, этот молодой человек неудачно выбрал профессию. С зачетами у него не ладится, на экзаменах нужно лезть из кожи ради несчастной удовлетворительной отметки. Иногда Артур исчезает из университета на целые недели. Никому не известно, где и как он проводит время; возвращаясь, он всегда представляет безупречные медицинские справки, хотя хворым отнюдь не выглядит.

Недалеко от Нейланда сидит парень постарше, зовут его Грава. Это человек совсем иного закала, нежели Артур. Посте окончания средней школы он успел поработать учителем в одном из лесных районов Латгалии, поступил на заочное отделение университета, а через три года перешел на дневное.

Ему тоже нет тридцати, но по сравнению с остальными студентами этот парень выглядит более серьезным и зрелым.

Виктор еще осенью первый заговорил с Гравой. Он даже слегка удивлялся настойчивости и целеустремленности, с которой новичок посещал лекции сдавал зачеты. За его широкоплечей, коренастой фигурой деревенского уроженца, кажется, стояла большая, незнакомая Виктору жизнь.

Грава отвечал знаменитому Вецапиню вежливо и любезно, но в друзья не набивался. Куда больше общего нашлось у него с Вальтером Орумом. Порой казалось, что они уже отлично спелись друг с другом.

«Пусть себе», — пожал плечами Виктор. Каждый дружит, с кем ему хочется. Вецапинь-младший не собирался насильно лезть к кому-нибудь в дружбу.

Да, а аудитории около сорока юношей и девушек, и все они очень не похожи друг на друга, — не похожи и на тех птенцов, какими были они в то осеннее утро, когда впервые распахнули тяжелую дверь и вошли в эго здание.

Все меняется, и мы тоже. — Виктор задумчиво покачал головой. — Интересно, какими мы будем через десять лет? Может, встретившись на улице, остановимся и долго не сможем расстаться, а может, холодно поздоровавшись, пройдем мимо, не найдя общего языка. Л ваши девушки? Сейчас ям по двадцать два, самое большое — двадцать три года» и капой бы серьезной в сдержанной ни казалась иная филологичка, она порой глянет на тебя такими ясными, сияющими глазами, что неудержимо захочется. бросив на парте тетради и книжки, встать и легонько погладить ее по головке. Милые наши однокурсницы? Останетесь ла вы такими же через многие годы, или что-то судьбе, учительское вытеснит из вашего сердца помыслы и волнения юных дней?»

Головы девушек были склонены, руки с карандашами и самописками быстро скользили по страницам тетрадей. Взор Виктора остановился на Вите. Какой-нибудь поэт назвал бы ее светлые волосы золотистыми или сравнял бы с пшеницей. Год назад, пожалуй, нечто подобное говорил ей и Виктор. Год назад…

Трудно сказать, что пленило его. Быть может, чуть вздернутые, широковатые плечи Виты, неизменно белая блузка. А быть может, ее беспомощность, безграничная доверчивость — да мало ли что смущает нас в юности и заставляет влюбиться?

Иной раз достаточно взгляда, одного слова, чтобы, вернувшись домой, ты уже не находил покоя. Был ли Виктор когда-нибудь влюблен в Виту? Нелегко дать ответ па этот вопрос. Ему правилось бродить с девушкой по рижским паркам, вместе смотреть хороший спектакль, слушать концерт. Однажды Вита забрела с Виктором даже на соревновании по боксу. Это было совсем некстати, потому что как раз в тот вечер одному новичку-легковесу разбили бровь. Бой тотчас же прервали, но парень успел изрядно перемазаться. Зрелище, конечно, не из приятных, особенно для тех, кто попал на бокс впервые. Вита вцепилась в локоть Виктора, и он почувствовал, как дрожит ее рука.