Сверкающий крест на ее шее говорил об обратном.

Когда официантка принесла пиво, Доминик сказала:

– А вот и мое единственное пиво за день.

Колльер надулся. Сколько же он уже выпил за сегодня?

"Господи..."

– Надо будет как-нибудь попробовать твой метод, - сказал он.
– Только если у меня хватит силы воли. Это никогда не было моей сильной стороной.

– У меня тоже не было, пока...
– она наполовину улыбнулась, наполовину хмыкнула.
– Прости, я замолкаю.

Колльер не понял.

– Что?

– Ты подумаешь, что я снова тебя подкалываю.

– Ну, давай, пройдись по мне.

– Ладно, - сделала глоток пива.
– Ни у кого нет силы воли, ни у кого. Бог знает, что у нас есть слабости, которые разрушительны, поэтому Он дает нам выход. Я говорю не только о спасении, я говорю о том дерьме, которое нам приходится терпеть, пока мы здесь...

"Мне нравится, когда она говорит всякую ерунду..." - размышлял Колльер.

– Половина апостолов, вероятно, были алкоголиками и блудниками до того, как встретили Иисуса. Так что же они делали?

– Я... не знаю.

– Они отдавали свое бремя Богу, - сказала она очень небрежно, - и получали освобождение. Так поступила и я.

Колльер развернул палочки для еды.

– Как же ты отдала свое бремя?

– Спроси Бога, вот и все. И он ответит, - она покачала головой.
– Видел бы ты меня в колледже. Я была наркоманкой, я была шлюхой. Я не могу сказать, со сколькими парнями-отморозками у меня был секс. Каждую ночь была вечеринка: пиво, выпивка, дурь и секс.

Ее откровенный рассказ поразил его... и его разум попытался представить себе сценарий. Это было захватывающе грубо.

– У меня было такое похмелье в колледже, - призналась она, - что я не знаю, как я вообще закончила школу. Не знаю также, как мне удалось не забеременеть. Я читала о себе на стенах в туалете, и самое ужасное, - она бросила на него хитрый взгляд, - что все это было правдой.

Колльер чувствовал себя одновременно и пораженным, и возбужденным.

– Однажды мне пришло в голову, что я позволяю своим слабостям разрушать Божье дитя. Поэтому я попросила Бога освободить меня от бремени, чтобы я могла однажды обрести спасение, и Он это сделал.

– Неужели все так просто?
– спросил Колльер, заметив, что его пиво уже наполовину осушено.

Он знал, что слушает ее лишь частично, но старался делать вид, что она полностью владеет его вниманием.

– Это не то же самое, что потереть волшебную лампу, и тогда джинн исполнит твое желание, нет. Посмотри на это с другой стороны. Божье прощение в миллион раз больше, чем наши грехи, так что мы защищены. Ты просто должен сделать что-нибудь взамен.

Колльеру захотелось опуститься на нее под стол. У него заныло в паху при мысли о том, каково это - стоять сейчас на коленях, раздвигать ее бедра, зубами стягивать с нее трусики.

"В моем случае, - подумал он, - Божье прощение должно быть в ДВА миллиона раз больше, чем мои грехи".

Внезапно его фальшь показалась ему такой же твердой, как стул, на котором он сидел. Если у людей действительно есть ауры, он знал, что его аура черна от вожделения. "Скажи что-нибудь, придурок..."

– Что-нибудь взамен? Что именно? Ходить в церковь? Отдавать на благотворительность?

– Нет, нет. Все гораздо глубже, - сказала она. Она хрустела острыми побегами бамбука и маринованным редисом.
– Это между тобой и Богом. Но это как списание денег с кредитной карты. Когда-нибудь тебе придется за нее заплатить. И объявлять себя банкротом не стоит.

Ее аналогии были интересными. Он хотел быть интересным, хотел быть вовлеченным в то, что оживляло ее, но похоть не давала ему покоя. И тут его осенила истина, переиначившая ее собственные слова:

"Моя похоть в миллион раз больше, чем мое желание быть прощенным..."

Каждый раз, когда он смотрел на ее лоно, его глаза отталкивались от креста, как у вампира.

– Но хватит об этом, - сказала она, сияя.
– А вот и наш ужин.

Официантка поставила на стол ароматные, исходящие паром блюда. Они также заказали блюдо из щупалец кальмара в алом остром соусе.

– Осторожнее с этим, - указала она палочкой на последнее блюдо.
– Он тебя подпалит.

Колльер и так уже сгорал от вожделения, кипевшего в его психике, которое заставляло его чувствовать себя еще более фальшивым, еще более презренным. Он знал, что она может вычислить фальшивку вроде него в толпе.

"Худшее, что я могу сделать, - это притвориться..."

Он попробовал кусок какого-то сладкого шашлыка из говядины.

– Отличный пибимпап.

– Это пулькоги.

– А, конечно. Давненько я его не пробовал.