Именно этот вопрос уже почти сутки не даёт мне покоя. Мучает. В большей части физически.

Недомогание накрыло вчера, а догадка, об истинной причине, отчего-то явилась лишь к вечеру. Слишком мало времени, казалось вначале. А потом накрыло улыбкой, от неминуемой мысли и осознания с кем вновь угораздило по жизни связаться.

Вечер. Тесты в это время суток менее объективны. Да и возможности выйти из дома, без объяснения причины, фактически не было. Пришлось дождаться раннего утра, чтобы прогуляться перед самым завтраком до ближайшей аптеки.

И вот…

Держу пластиковую полоску в руке, смотрю на две ярко алые, перечеркнувшие белизну реагентом, и, с каждой секундой, всё меньше понимаю, что мне с этим делать. Со смерти Михаила ещё не прошло и сорока дней. Юристы улаживают все детали, касаемо нашего брака, а тут… Он не успел усыновить Женечку, но ребенок рождённый после заключённого брака должен быть автоматически прописан по мужу. Пусть этот муж и не успел побыть им и вовсе…

Сижу в ванной хороший десяток минут. Смотрю на тест и вновь, как и прежде, совсем не понимаю, как объяснить это папе и маме. Не впервой. Вроде. А не менее боязно.

Аккуратно зажимаю пластик в своём кулаке. Направляюсь к выходу из ванной, чтобы сыскать в границах квартиры какой-то поддержки. Хотя бы в слезах… Которые совершенно не хотят проливаться. Хотя бы в улыбке сына… Который всегда смотрит на меня со всей снисходительностью и любовью, похожей на ту, что наполнены и глаза его папы.

— Привет, — мягко целую в щеку того, кто поутру в одних штанах готовит кофе в турке, попутно, выполняя одновременно несколько дел: мешает детскую кашу на соседней конфорке, ещё и урывает момент зацепить мои губы своими, присматривая за сыном. Уточняет лукаво:

— Куда ходила?

На часах было шесть. Я старалась не разбудить, но Свят спит слишком поверхностно, один шорох — он мгновенно на стрёме.

Видно и тут что-то услышал.

— Ты хочешь мальчика или девочку? — задаюсь простым вопросом, не предлагая иные альтернативы. Разжимаю ладонь, держу на весу подрагивающий пластик на пальцах.

Свят растягивает губы в улыбке, молча выключает кофе, отодвигает с плиты детскую кастрюльку, а уже после заверяет серьёзно:

— И того, и того. И в тех количествах, насколько моя любимая разрешит позволить.

— Не боишься? — задаюсь, всё же отпуская слёзы. Только проливаются они от любви и от счастья. Улыбаюсь его поцелуям и рукам, точно зная наперёд, что только в них одних могу в жизни расслабиться. Скинуть броню. Позволить своему мужчине взять всё под контроль.

Свят легко проследит за всем даже в этом моменте. Увидит, чувствует, что с сыном рядом всё в полном порядке. Будет точно знать о том, что он спокойно играется в стульчике со своей яркой машинкой, фигурным печеньем и терпеливо ожидает свой завтрак.

— Я очень боюсь, Ветерок, — признаётся он честно. — Я теперь вообще один большой набор болевых точек. Нашпигован так, что бесконечно боюсь оступиться.

— С этим придётся что-то решать.

— Точно, — заключает он тихим смешком. — Пора просить позволения командования на твоё знакомство с моей мамой. Если привезу ей сразу пятерых внуков — она ошалеет.

— Женич, я тебя люблю, — улыбаюсь, сквозь слёзы, а он убирает со щек мокрые, кривые дорожки губами.

И неправду говорят, что не важно, что дальше. Очень важно. Потому что дальше та самая настоящая жизнь. Обычная, естественная, без прикрас и постановочных кадров. В любви они не нужны. Достаточно доверия, правды.

— Мирочка, — шепчет он нежно и убаюкивающе, — Ты же не будешь против, если я оставлю тебе и детям твою фамилию?

Отвечаю ему взглядом и подначиваю улыбкой:

— Жёны офицеров редко спорят с решением мужа.

— Верно, — соглашается флегматично. — Но моя жена на каждый вопрос имеет своё личное мнение и я стараюсь к нему прислушиваться.

— Я не буду против, — констатирую без утайки. — Я всегда буду за тебя и детей, может даже ещё и за кошку с собакой.

— Значит днём к родителям? — уточняет нейтрально.

— Если ты готов…

— С первого взгляда, любовь моя. Ты ведь это сразу почувствовала, правда?