Боль — она присутствует помимо всего прочего. Она либо есть, либо нет. У каждого свой болевой порог.

Между нами с ним её с избытком. Столько, что просто так не забыть и не искоренить.

— Командиры, генералы порой отдают приказы, нарушающие всё нормы морали, — усмехается он, продолжая выговариваться и ощутимо любить меня на всех подвластных уровнях, включая ментальный. Будто разуму не мешают действия тела, а тело, в то же время, прекрасно взаимодействует с голосом, проникающего в меня разума. — Да только приказ есть приказ, Мира, — шепчет он тише. — И под моим прицелом возникает голова человека, стоящего на моей стороне. Неугодных всегда убирают чужими руками… Во внутреннем расследовании ни строчки о произошедшей диверсии свыше. Там прописаны иные личные обстоятельства, которые повлекли не зачистку объекта, а уже преднамеренное убийство.

— Я опять ничего не понимаю, — мотаю головой, а он усмиряет сгребая своими полуоткрытые губы. Целует, с присущим жаром и страстью, которая за эти годы не остыла, а лишь многократно усилилась. Целует, лишая и вовсе возможности мыслить, а сам продолжает и вроде простыми словами, но всё же порядком бессмысленно.

— Те, кого я считал друзьями отца — на деле оказались убийцами. В то время, как и сейчас, всё решали деньги. Везде есть те, кто живут только ради наживы. Они и ещё несколько, уже не живущих, пытались отхватить свой большой кусок пирога. Страну продолжали растаскивать по кускам, всё можно было замять, но…

— Твой отец выступил против…, — проговариваю вздыхая и притягиваю его к себе ещё ближе. Утыкаюсь насколько могу. Ощущаю чужое кивание.

— Их было двое. Обоим дали звёзды героев. Посмертно. Дело замяли. Внутреннее расследование засекретили. А от меня решили избавиться иначе, поставив на мушку одного из своих неугодных.

— И…? — выдыхаю, ощущая себя онемевшей.

— Хороший снайпер в любом бою на вес золота, Мира, — усмехается с грустью и неминуемой скорбью. — Убрать меня было проще, тем более после ранения. Так уж получилось, что одномоментно досталось всей роте. Накрыло. Кого-то фатально… Избавиться проще, однако и после, переманить меня на другую сторону было куда более прибыльно. Те, кому я отдаю честь сейчас, по сути те же структуры, но работающие легально, не за звёзды на погонах, а за наличные.

— Это безысходность, да…? — его руки останавливают на мне свой бег. Крепко обнимают грудную клетку, сдерживая истерические спазмы и содрогания. И движения внутри тоже снисходят на нет. Тихо замирают. Ради нескольких фраз, что мне так необходимо было услышать:

— Я бы не вернулся оттуда, если бы не вы. Если бы не ты, я бы и вообще там не выжил (там — теоретически везде, без привязки к месту и времени, где политическая ставка значит в разы больше человеческой жизни).

— Но теперь тебе придётся…, — не могу договорить. Не могу морально даже осилить…

— Нам, — заключает безоговорочно тот, кто, наравне с сыном, так и остался для меня самым любимым. — Нам, Мира, — вторит вкладывая в короткую фразу слишком глубокий смысл. — Ты уже утром поймёшь почему. Неделя, две, максимум месяц. Озерцов был в разработке у всех. Ни я так…, — берёт паузу, целуя мои зажатые веки. — Прости, что я. Но поверь, так для вас в разы лучше. Это работа. Если бы другой выполнил её чище…

— Меня бы не было, — выдаю тихо. Лежу, распластанная по постели мужским телом, дышу с ним в унисон. Ощущаю каждое мимолетное сердцебиение, слышу каждый вздох, что закручивает воздух в лёгких в спирали. Я видела его шрамы на спине. Что это? Скорее всего осколки. Я могу прощупать их пальцами. Три, пять, больше?

— Меня бы тоже не было, — дополняет он на глубоком выдохе. — Но вначале того урода, который посмел бы на тебя посягнуть.

— Мы сможем где-то начать всё сначала? — поджимаю губы, что он покрывает короткими поцелуями и боюсь услышать три противоречащие мне буквы…

— Не сразу, — признаёт честно. — Но я выторгую у них и этот билет. Веришь?

— Да, — дую на глаза. Неминуемо и на него тоже. Улыбаюсь нелепости, будто пропуская сквозь фильтр всё тяжкое. — Ты познакомишь меня со своей мамой?

— Если тебя не смущает тот факт, что она зовёт меня немного иначе, — в первый раз за два дня ощущаю, как улыбка касается его губ. Убирает всю серьёзность и сталь, и возвращает мне того простого, отчасти забавного, любимого парня.

— Свят? — уточняю целуя поднятые вверх уголки.

— Святослав Алексеевич Женич, — поправляет беззлобно, точно приоткрывая пазл, которого мне не хватало.

Голова трещит от эмоций и информации, но наряду с ощущениями и чувствами это всё уходит на задний план и уступает перед жизненно важным вопросом:

— И какое отчество мне теперь писать сыну?

— Не имеет значения. Как и с твоей фамилией, — чеканит правдиво. — Главное, что ты моя, и он мой.

— Почему «мирный»? — уточняю на эмоциях, перед тем, как повторно расплакаться.