Киваю, насколько могу, но глаза закрываются раньше. Мне вкололи четыре укола, поменяли за время родов две капельницы. Что в них было…? Прочитай состав, возможно и поняла бы, а так…

«Не переживай» — именно эта фраза оседает седативным где-то внутри. Расслабляет все мышцы, что были в тонусе ради защиты ребенка. Теперь так сильно трястись за него точно не надо. Хотя… В момент, когда почувствовала этот розовый комочек на своей груди, показалось, что купола над миром станет мало ради его защиты. Он настолько… Маленький, зависимый, ранимый… Как он там…? Один будет…?

«Можно я приду?» — хочу озвучить, а губы не слушаются. Что-то ощутимо мычу в полу сознательном. Чувствую чужие прикосновения.

— В палату, — мужской четкий голос на грани реальности, а далее уже явно сон и кадры-картинки все вперемежку.

Мой. Женька… Впервые так близко и настолько осознанно. Трогаю. Обнимаю. Кажется, даже чувствую. Болтаю, болтаю, делюсь всем, что так наболело. Смеюсь и рассказываю про сына.

Опять какие-то лишние фразы и рябь. Картинка без фокуса, как в испорченном телевизоре. Ищу его и не могу ни за что зацепиться глазами. Дышу. Вроде. А на деле, будто набрала воздуха в рот и не могу выдохнуть.

— Эй, ты как…? — тормошит кто-то за плечо в темноте. — Врача позвать? Всё нормально?

— Нет…, — вывожу спорно. Выдыхаю страх потери. — У меня… муж, — завершаю, не понимая, чем хотела продолжить. В голове гудит. Тело точно отбивная, ощущается каждая из выломанных косточек.

— У тебя сын. Всё хорошо. Тут всех проблемных чем-то накачивают. К утру отойдешь.

— Угу…, — соглашаюсь двояко.

Темная фигура склоняется надо мной и предлагает немного воды. Отхлебываю и проваливаюсь дальше.

Только теперь уже без картинок и радужных ожиданий. Просто. В кромешную темноту.

Утро. Слишком раннее, судя по всему Сквозь сбитый стон поднимаюсь с кровати и иду к двери.

— Ты куда? — окликает первая попавшаяся санитарка, наблюдая как я пытаюсь расхаживаться по стеночке.

— К сыну, — заявляю безоговорочно.

Пытается возразить, про «не то время», но смягчается, подхватывает под руку и уводит в сторону лифта.

— Третий этаж. Ты на первом. День бы шла сама, — толи фыркает, толи отзывается с неким сочувствием. — Там нормально всё. Если что не так, уже бы кипишь подняли. Пацан у тебя крепкий. Через пару недель ещё и доношенным фору даст.

— В папу, — подытоживаю с грустной улыбкой.

— Спортсмен? — с заметным интересом поддерживает разговор непримечательная женщина. Белый халат, точно ластик стирает лицо и не даёт навести фокус.

Вход на одном этаже. Выход.

— Военный, — выдаю отстранено.

Ожидаю очередного вопроса, но она лишь тяжело вздыхает. И заключает нейтральным:

— Всё наладится.

«Да…?» — подсознание встаёт в позу и я даже собираюсь что-то резко ответить, но тут вижу закрытый стеклянный бокс и десяток детей.

Кто-то спит. Кто-то кривит губы и морщит глаза перед криком. Кто-то давит улыбку, от которой улыбаюсь сама. И смотрю в середину. Точно зная где мой. Лишь у одного из всех детей такое непробиваемое выражение лица и пронзительно голубые, его, глаза.

— Сейчас найду детскую медсестру, покажет тебе сыночка. Туда нельзя. Только так, через стенку.

— Я уже вижу, — шепчу, не сбивая прицела. И точно знаю, кого именно мне привезут ближе.

«Ты там держись и расти» — посылаю мысленно. — «Если надо, я буду днями тут сидеть, чтобы ты чувствовал».

— Так, не реви, дурында, всё хорошо, — пресекает со стороны прежний голос. — Вон, смотри. Угадала? — показывает на кювет, из которого медсестра поднимает ребенка.

Киваю и размазываю по щекам слёзы.

— Почувствовала. С его отцом было так же.

Мира

Первые сутки как в бреду, а дальше и вовсе до слёз. Всё слишком пугающее и непонятное.

Одна с малышом: не покалечить, не навредить. Крепко прижимая к груди, одновременно, едва не крича: Боже, как страшно!

Татка начала писать, как только узнала о случившемся чуде. На вторые сутки приперлась под окна роддома с плакатом и небольшим наземным фонтаном, что горел в темноте разными огнями, и разбрасывал в стороны разноцветные искры.