Тот тип стоит за моей спиной. Я слышу тяжелое дыхание. Он рассматривает меня. А там есть на что посмотреть. Я голая.

Я сняла последний клочок ткани, что прикрывал меня, и забросила его в угол.

— Ну что, Нинель… Ты она, да?

Голос звучит как скрип. Прокручивается по всем жилам застарелым механизмом. Мне неуютно сейчас с ним. Настолько, что думаю сбежать.

— Все верно, — медленно разворачиваюсь и такими же медленными шагами иду к своим трусам. Я выцепила их взглядом. Хочу их надеть.

А он теперь смотрит на мою грудь. Пристально, даже облизывается. Сальные касания его взглядов заставляют напрячься.

— Я видел тебя на сцене. Ты мне понравилась.

Знаю, что надо улыбаться, сказать слова благодарности, что именно он, такой желанный и охуенный, смотрел на меня и позвал на приват.

А во рту пересохло. Там пустыня. Слабое оправдание для своего молчания.

— И как ты того мужика осадила, — он хмыкает, — Девочки не любят быстрых, — Виктор растягивает сказанные мною слова, поет их.

Крупные мурашки морозят оголенную кожу. Начинает потряхивать от его взглядов, голоса и недвусмысленных намеков. Он пахнет противной табачной жвачкой и какой-то горькой травой, лекарственной. Ненавижу все, что связано с ними. И его тоже ненавижу.

Он обходит вокруг меня, оценивает.

— Эх, жаль, что такую красоту нельзя трогать…

— Нельзя, — повторяю, и про себя это слово твержу еще сотни раз.

— А почему?

Виктор подходит близко, проводит носом по моему плечу, втягивает запах. А горькое лекарство врезается в меня, душит.

— Не люблю, когда меня трогают.

— Ты же стриптизерша.

Он странно улыбается, вижу боковым зрением. Прямо на него смотреть боюсь. Я чувствую опасность, которая исходит от него. И вспоминаю слова Игната.

— На меня можно только смотреть.

Я отхожу от него на несколько шагов и неудачно наклоняюсь за трусиками. Сажусь на корточки и сгребаю их в несуразную кучку.

— Эй, не надо, — звучит как предупреждение. Ослушаться нельзя. Я начинаю это понимать. Ловушка захлопывается, а клетка закрывается на замок. — Хочу, чтобы ты танцевала так. Полностью голой.

— Мне… — дышу, считаю, стараюсь успокоиться. Боже, как я хочу, чтобы сейчас что-то произошло, чтобы я смогла убежать отсюда. Неважно, пусть даже пожар. Я буду благодарна и ему. Пусть сгорит все к чертовой матери. Полыхает. — Мне так некомфортно.

Надеваю трусы. В глаза ему не смотрю. Не будет же он силой их выдирать. Только на кнопку тревожную чаще стала поглядывать.

— Хорошо, танцуй, — тип недоволен мной. Голос стал скрипучим, он пропитался его горькими травами.

Я иду к возвышению в центре и…танцую. Забываю про все, весь клубок, что так болюче ерзает в душе и пытается вырваться наружу, вдохнуть свободны — игнорирую, закрываю глаза. Это просто плод моего воображения. Мне так хочется в это верить.

— Красивая, — он наблюдает за мной и моими движениями. Его пальцы я чувствую на своем теле, хоть он и не трогает.

Тошнит. Сильно. Тошнота накатывает волной, и я чувствую горечь в горле. Уже не лекарственных трав. А горечь своего положения и унижения. И слезы душат неимоверно.

Я знаю, что ему не добраться до моей души, но его плевок я чувствую отчетливо. Жирный, гадкий и… опять же горький.

Рука соскальзывает с шеста, и я падаю на левое колено. Больно. Но мне нравится ее чувствовать. Она сохраняет меня в той реальности, где я нахожусь.

— Эй, ну ты чего?

Не заметила, как тип подошел непозволительно близко и помогает мне встать. Мое тело кажется камнем — тянет вниз, на дно.

— Упала.

— Я вижу.

Он снова проводит вдоль спины и переходит на грудь.

Сердце простреливает свинцовой пулей. Навылет. Виктор прижимает меня к себе и гладит, стискивает сильно, что становится неприятно. А сказать ничего не могу. Застыла в шоке. Будто это все мне мерещится. Не могу крикнуть, не могу и слова сказать. Он лапает руками, а у меня и защитить себя не выходит.

— Ну что ты в самом деле? Будто тебя никогда и никто не касался… — дышит мне на ухо, и я чувствую пары алкоголя. Тошнота усиливается. — Я же не идиот. Думаешь, не знаю, что Ольшанскому ты позволила чуть больше. Тут же сексом пахло в комнате, когда зашел.

Руки и ноги сводит судорогой. Я ощущаю, как деревенеют мышцы до жуткой боли. С каждым сказанным им словом дышать становится трудно. И стреляет еще своими свинцовыми пулями. И еще, и еще. Пока я окончательно не сдамся.

— Вам показалось, — дешевая попытка оправдаться. Он ведь и правда все видел.