— Я? — чувствую, что еще сильнее краснею под придирчивым взглядом дедушки. — Да… нет.

— Этого повстречала, что ли? — строго спрашивает он.

Я напрягаюсь.

— К-кого? — заикаюсь даже.

Неужели заметил, что я неровно к Саше дышу?

— Ну известно — кого, — хмурится дед. — Соседушку нашего юродивого.

— А-а, — выдыхаю с облегчением, понимая, что он Стаса имеет в виду. — Нет. Ничего такого, дед. И не обращай на него внимания. Вот все обращают, он и выделывается.

— Петушится — допетушится. Пусть сейчас думает, что он хозяин жизни. Она-то, жизнь, и не таких обламывала, — мрачно бормочет дед, направляясь на кухню.

— Да какой он хозяин, дед? Его даже к экзаменам не допустили. Его одного из всей параллели, представляешь? — я иду следом, чтобы букет в банку с водой поставить.

— Вот охламон! Допрыгался! Татьяну жалко, — сокрушается дед. — Ты есть-то будешь? Я пельмени купил.

— Ого, шикуешь! — весело отзываюсь.

А дедушка шутит:

— Пенсию получил. Могу себе позволить. Тебе на туфли когда деньги надо? — деловито спрашивает.

— Ну… выпускной девятнадцатого, — даю понять, что до следующей пенсии подождать никак не выйдет.

Я ставлю сирень в воду и ухожу в ванную переодеваться и мыть руки.

— Значит… Вот. — Дедушка передает мне деньги, когда возвращаюсь. — Это на туфли. Не экономь. Купи сразу хорошие, не эти из клеенки одноразовые. Качественные бери. Подороже. Чтобы потом и в пир, и в мир, и в университет… — последнее слово с особой гордостью произносит.

— Спасибо, дед, — с благодарностью улыбаюсь ему.

[1] “Школьные годы” — Д. Кабалевский/ Е. Долматовский.

Александр

Обдумывай тщательно, а действуй решительно.

Дзигоро Кано

Я курю, сидя на качелях, на которых в детстве мой брат делал “солнышко”.

Мама, пугая его ужасными травмами и грозными хирургами, запрещала устраивать этот опасный аттракцион. Но Стас ее редко слушал. А вот моим запретам при разнице между нами в два с половиной года, почему-то, внимал. Я же, сколько себя помню, всегда чувствовал за него ответственность.

Было время, когда мы оба даже не думали о том, что мама родила нас от разных отцов.

Отец Стаса поначалу еще появлялся, приносил маме какие-то деньги, но потом конкретно забухал и забил на свои родительские обязанности. Для меня же фигурой отца долгое время выступал мой тренер, который ни в чем не давала мне спуску, но он же и верил в меня, как не верил, наверное, никто.

Мы с братом взрослели, и в подростковом возрасте каждый из нас обзавелся своим кругом общения. Общие интересы сошли на нет. Я по-прежнему ощущал, что в ответе за младшего: курить запрещал, проверял дневник, заставлял исправлять оценки. Его же такое доебательство дико бесило, как и моя определенная статусность и позиция более успешного старшего брата.

Но тогда еще можно было что-то исправить между нами. Да тысячу раз, сотни тысяч, в любое из мгновений.

Сейчас я осознаю, что его агрессия и мятеж были криками о помощи.

Стас был не рад — ни сам себе, ни другим. Бунтуя, он просил о поддержке и понимании. А я не слышал его. Я лишь его поучал и воспитывал, когда стоило сказать:

“Чем я могу тебе помочь, брат?”

И ведь у него даже был план.

Стас не получил аттестат, но собирался отдать долг Родине. Служба в армии могла пойти ему на пользу. Дисциплина, ответственность, самоконтроль. Брат мог бы вернуться совсем другим человеком.

В тот год, когда я пошел по этапу, началась Чечня.

Стас не был примерным мальчиком, но он точно не был и трусом. Он вообще никого и ничего не боялся и первым бы рвался в горячую точку — уверен. Он был рисковый и мог погибнуть героем. Он был бесстрашным и мог стать героем. Но этого уже ничего не случится. Домой приходят другие герои. А мой младший брат лежит в могиле — бесславно и бессмысленно.

О нем даже сыну его не расскажут.

Да у меня и самого язык никогда не повернется назвать Мишку сыном Стаса.

Все же для того, чтобы считаться чьим-либо отцом, нужно сделать чуть больше, чем просто отстреляться внутрь женщины. А то, что брат сотворил с Женей, даже мертвому ему простить не могу.

Себя я тоже не могу простить. Но когда я смотрю на Мишку, когда провожу с ним время, чувство вины немного отпускает, а в душе появляется надежда на то, что не все так уж беспросветно.

Я начинаю верить, что Божий промысл существует.

Я знаю, что ничего нельзя развернуть в обратную сторону, но есть вполне конкретные моменты, которые можно исправить, улучшить, сделать более правильными.