Высунув кончик языка, он пытается открутить болт, но ключ выскальзывает.

Ловлю себя на мысли, что мне бы даже в голову не пришло разбирать кроватку с трехлетним сыном. Я бы, наоборот, усадила его перед телевизором, чтобы побыстрее закончить и навести в комнате порядок. Саша же попросил Мишку помочь ему.

— Давай вместе, — Саша обхватывает кисть сына своей большой ладонью. — А то мы так с тобой до ночи будем шесть болтов откручивать и уснем на полу. Ты же не хочешь на полу спать? — Мишка трясет головой. — Ну вот…

Я улыбаюсь, а в горле дрожит комок.

Мужчины…

Взрослый и маленький. Близкие люди. Родные.

Не знаю, дают ли о себе знать кровные узы, но между Сашей и Мишей как-то быстро и просто все происходит. Склоняюсь, что это больше Сашина заслуга.

Я вижу, как Саша его принимает. Безусловно.

И особенностей Мишкиных для него словно не существует. Саша разговаривает с Мишей так, как если бы тот ему действительно отвечал. Не дежурными фразами. Он выстраивает диалог. И Миша с охотой идет на контакт.

А у меня сердце заходится, когда я за ними наблюдаю.

Так это правильно, что ли.

Полагаю, что для многих женщин, у которых есть мужья и дети, подобная картина особого отклика в душе не вызывает. Ну а я вот стою и не могу насмотреться.

Слезы наворачиваются на глазах. Вспоминаю, как дедушка собирал для правнука эту кроватку, а теперь Мишка подрос и даже помогает разбирать ее своему… дяде.

Фактически, да. Саша — Мишкин дядя.

Но я даже про себя не могу называть Сашу “дядей” в значении “брат отца”. Потому что Стас — никакой не отец.

Для него должно быть какое-то другое слово. И оно существует. Мерзкое. Непотребное. Бранное. Лютое. Оскорбительное для моего сына в первую очередь.

Но и Сашино предложение я не спешу принимать. Ведь отцовство — такой серьезный шаг. Саша не обязан и не должен. А я не могу отделаться от мысли, что им движет исключительно чувство долга.

Мишку же нужно просто любить.

Я по-прежнему очень растеряна. Даже не представляю, что делать.

Оставить бы все, как есть, где Саша — Мишкин родной дядя. Нравится мне это или нет. Но как тогда быть с его мамой? Как все объяснить? А потом? Мише?

Я уже неделю ломаю голову над тем, как же поступить, чтобы всем было максимально комфортно. А Мишка все больше привязывается к Саше…

— Куда теперь ее? — разобравшись с кроваткой, Саша выдергивает меня из водоворота беспокойных мыслей.

Спохватившись, я отлипаю от дверного косяка.

— Я думала в стайку отнести. Выбрасывать жалко.

— Ключи давай, спущу.

И это не звучит, как предложение. Саша уже тащит детали конструкции в прихожую.

— Саш, да я бы сама завтра отнесла. Легкое же.

Переживаю, что он встретит кого-то из соседей и о том, что они подумают. Уже и так, наверное, кто-то что-то да заметил. Мы часто втроем под окнами теперь маячим. Вернее, вчетвером. Еще собака.

Саша молча обувается, а после повторяет:

— Ключи, Жень? — смотрит на меня с привычной снисходительностью.

Утомили Сашу мои заморочки. Понимаю. Не упрямлюсь. Вручаю ему ключи. Из-за шифоньера достаю переднюю стенку от кроватки, которую сняла пару месяцев назад, и напоминаю:

— От подвала в двадцать первой. У бабы Гали.

И он кивает, вытаскивая за порог деревяшки:

— Ага.

Возвращается минут через пятнадцать, отдает ключи от стайки, и я говорю:

— Спасибо большое за помощь.

— Все, что нужно, — кивнув, окидывает меня теплым взглядом и смутно улыбается.

Но в глубине его глаз по-прежнему царствует безысходная печаль.

Саша часто так на меня смотрит — пронзительно, жалеючи, с ласковой болью и мучительным умиротворением. Это, возможно, странно и противоестественно звучит, но выглядит именно так.

Иногда я правда считываю его мужской интерес, но Саша не позволяет себе ничего такого — ни словом, ни делом и, я уверена, ни даже помыслом.

Зато я… Как же мне не хочется, чтобы он уходил.

Ох, не знаю, когда я успела стать такой смелой, но сегодня я решаюсь сказать ему:

— Если зайдешь через полчаса, накормлю тебя ужином. Ты же… с работы.

Знаю, что мама его на сутках, и дома его не ждет горячая еда. А я, вроде как, хочу просто отблагодарить мужчину таким образом.