Они сели пить чай: прежней компанией за прежний столик. Как часто они и раньше сидели вот так, как часто она смотрела на кустарник за окном и любовалась заходящим солнцем, но никогда еще при этом не испытывала ничего подобного теперешнему радостному волнению. Ей с трудом удалось совладать собой настолько, чтобы быть заботливой хозяйкой и дочерью.

Бедный мистер Вудхаус даже не подозревал, что замышляет против него человек, которого он так радушно принял у себя в доме, искренне встревожившись, не простудился ли тот по дороге из Лондона. Если бы старый джентльмен мог заглянуть в сердце своего гостя, то перестал бы заботиться о его легких. Но мистер Вудхаус не предчувствовал грядущего зла и, не замечая ничего странного ни во взглядах, ни в поведении дочери и свойственника, преспокойно пересказал им все известия, услышанные от мистера Перри. Весьма довольный собой, хозяин дома не подозревал, какая новость может быть преподнесена ему в ответ.

Пока мистер Найтли оставался с ними, волнение Эммы не утихало, и лишь когда ушел, чувства ее немного успокоились. Платой за необычайный вечер была бессонная ночь, на протяжении которой Эмма размышляла о двух весьма серьезных предметах, напомнивших о том, что ее счастье все же не вполне безоблачно. Отец и Харриет — будучи наедине с собой, она не могла не ощущать тяжелого груза ответственности перед ними. Как сделать так, чтобы они пострадали сколь возможно меньше? Касательно папеньки решение было принято скоро. Покамест не зная, что скажет мистер Найтли, Эмма спросила совета у собственного сердца и приняла торжественное решение никогда не покидать отца. Одна лишь мысль о том, чтобы его оставить, исторгла у нее слезы раскаяния. Пока он жив, они с мистером Найтли не станут играть свадьбу, а лишь обручатся, и она льстила себя надеждой на то, что, не сопряженная с угрозой разлуки, их помолвка принесет отцу только радость.

Труднее оказалось решить, чем помочь Харриет: как избавить ее от ненужной боли; как хотя бы отчасти загладить свою вину перед ней; как не сделаться в ее глазах злейшим врагом. Ломая голову над этими огорчительными вопросами, Эмма во многом горько упрекала себя, о многом тяжко сожалела, пока в конце концов не решила по-прежнему избегать встреч с мисс Смит и сообщить ей то, что следовало, в письме. Лучше было бы на время отправить ее куда-нибудь из Хайбери, и у Эммы даже родился план: уговорить сестру пригласить Харриет к себе в Лондон, тем более что та всегда нравилась Изабелле, а несколько недель в столице пошли бы ей на пользу — улицы, магазины, игры с детьми… Казалось, не в ее натуре было отказываться от новизны и разнообразия. Если бы удалось осуществить этот замысел, Эмма показала бы себя доброй и внимательной подругой, и они бы временно расстались, отсрочив боль того момента, когда им всем придется вновь сойтись.

Рано поднявшись, Эмма написала своей несчастливой сопернице, после чего некоторое время оставалась так задумчива (почти даже печальна), что мистеру Найтли, явившемуся в Хартфилд к завтраку, пришлось ее ждать. Лишь улучив полчаса для того, чтобы пройти с ним по тому же кругу, что и вчера (в буквальном и духовном смысле), она смогла отчасти возвратить себе вчерашнюю радость.

После ухода мистера Найтли прошло немного времени (во всяком случае, не так много, чтобы у Эммы возникло хотя бы малейшее желание думать о ком-либо другом), когда ей доставили пакет из Рэндалса, довольно толстого. Она догадалась, о чем говорится в письме, и пожалела о том, что вынуждена его читать. Совершенно примирившись с Фрэнком Черчиллом, она не хотела никаких объяснений, предпочитая остаться наедине с собственными мыслями, но даже не чувствуя себя в состоянии вникнуть в суть написанного, она все же должна была это прочесть. В конверте, как и следовало ожидать, оказалось послание Фрэнка с сопроводительной запиской от миссис Уэстон:

«Дорогая моя Эмма! С превеликим удовольствием пересылаю вам сие письмо, не сомневаясь в том, что суд ваш будет справедлив, а решение благоприятно. Полагаю, нравственные качества писавшего более не вызовут у нас с вами существенных разногласий. Но не буду задерживать вас длинным вступлением. Мы с мистером Уэстоном совершенно здоровы. Это письмо излечило меня от легкого нервического волнения, которое я ощущала в последние дни. Во вторник мне показалось, что у вас болезненный вид (впрочем, то утро выдалось не самым погожим), и хоть вы говорите, будто нечувствительны к этому, северо-восточный ветер, я думаю, все же влияет на всех. Позавчера вечером и вчера утром, пока лил дождь, я очень переживала за вашего дорогого папеньку, но мистер Перри уже успокоил меня, сказав, что здоровье мистера Вудхауса, слава богу, не пострадало.

Преданная вам Э.У.».

Отложив записку, Эмма приступила к чтению собственно послания:

«Любезная сударыня!

Ежели вчера я выразился ясно, то вы, верно, ждете от меня этого письма, но, даже если и не ждете, я не сомневаюсь в том, что оно будет удостоено благосклонного внимания. Вы сама доброта, но, боюсь, даже вашей снисходительности может оказаться мало, чтобы вполне извинить мои прошлые поступки. Той, которая имела еще более веские причины негодовать, я уже прощен, и теперь, по мере того как пишу эти строки, смелость моя возрастает, ибо успех — враг робости. Два раза я просил прощения и два раза добился его так легко, что боюсь впасть в излишнюю самоуверенность, ожидая снисхождения от вас и всех тех ваших друзей, которые имеют основание считать себя мною обиженными. Я призываю вас понять, каковы были мои обстоятельства, когда я впервые приехал в Рэндалс. Я желал бы, чтобы вы увидели во мне человека, принужденного во что бы то ни стало хранить свою тайну. Разгласить ее я тогда не мог. Имел ли я право ставить себя в положение, требующее молчания, — разговор особый. Отложим его. Покамест я лишь отошлю придирчивых судей к небезызвестному им хайберийскому домику — кирпичному, с подъемными окнами в верхнем этаже и створными в нижнем, — и, быть может, они поймут, сколь великое искушение руководило мной. Я не посмел открыто просить руки той, что там живет. Вы слишком хорошо знаете тогдашнее мое положение в Энскоме, чтобы спрашивать о причине. Однако еще в Уэймуте, прежде чем мы с ней разлучились, мне улыбнулась невероятная удача: девушка, прямее и честнее которой не сыскать в целом свете, из сострадания ко мне согласилась обручиться со мной тайно. Откажи она мне, я сошел бы с ума. „На что ты надеялся? — спросите вы. — Чего ждал?“ Всего: момента, возможности, счастливого стечения обстоятельств, успеха — постепенного или внезапного, — усталости от упорных усилий, болезни или здравия. На мою долю уже выпало неслыханное счастье: она обещала хранить верность мне и отвечать на мои письма.

Ежели этого объяснения не довольно, то вспомните, любезная сударыня, что я имею честь быть сыном вашего мужа и унаследовал от него склонность всегда надеяться на лучшее — поистине драгоценное наследство, с коим не сравнятся ни дома, ни земли. Теперь вам известно, каковы были мои обстоятельства, когда я впервые приехал в Рэндалс. Каюсь: мне следовало приехать раньше. Вы не преминете заметить, что я не посещал вас до тех пор, пока в Хайбери не поселилась мисс Фэрфакс. Надеюсь на скорое ваше прощение. Для того же, чтобы добиться сочувствия отца, я мог бы сказать ему: „Я и сам пострадал, сэр, ибо, отсутствуя в вашем доме, лишал себя радости знакомства с миссис Уэстон“.

Что же касается до моего поведения в те счастливейшие две недели, то оно, я полагаю, было вполне удовлетворительно по всем статьям, кроме одной. Итак, я с тревогой подхожу к тому единственному предмету, который имеет отношение к вам и требует с моей стороны подробнейших объяснений. С глубочайшим уважением и теплыми дружескими чувствами называю я имя мисс Вудхаус. „У которой мне надлежит униженно просить прощения“, — счел бы нужным прибавить мой отец. Несколькими словами, слетевшими с его уст вчера, он дал мне понять, что думает о моем поведении, и отчасти я действительно заслуживаю порицания. В обращении с бывшей вашей воспитанницей я позволил себе больше, чем следовало. Желая сохранить столь дорогую мне тайну, я злоупотребил дружеским расположением, которое незамедлительно возникло между нами. Не стану отрицать: мисс Вудхаус была лишь мнимым предметом моей влюбленности, — однако прошу вас, поверьте: не будь я убежден в полном безразличии с ее стороны, прекратил бы эту эгоистическую игру. Как она ни очаровательна, я никогда не думал о ней как о девушке, способной увлекаться. Мною, во всяком случае, она не увлеклась — в этом я испытывал отрадную уверенность. Знаки моего внимания принимались ею с таким легким, благодушным, игривым дружелюбием, какое и было мне нужно. Мне казалось, мы понимаем друг друга и потому она выслушивает мои комплименты как нечто принадлежащее ей по праву. В самом ли деле мисс Вудхаус разгадала мою тайну до истечения тех двух недель, я не знаю. Зайдя к ней, чтобы проститься, я едва не признался во всем. Тогда-то я и заподозрил, что она уж сама обо всем догадалась. Ну а после той нашей встречи правда открылась ей наверняка — хотя бы частью. Зная быстроту ее ума, я в этом не сомневаюсь. Когда о помолвке можно будет говорить вполне открыто, вы увидите: мисс Вудхаус не очень удивится. Она не раз делала мне намеки. Помню, к примеру, как на балу она обмолвилась, что я должен быть благодарен миссис Элтон за внимание к мисс Фэрфакс.