– Ты не попутал? Ты ж, вроде, здесь заключённый.

– Вроде. Мы оба знаем, как на самом деле дела обстоят.

Охранник ухмыляется. Стоит у стены, прислонившись. В руках автомат, взгляд скользит по углам.

В медблоке сидим, но комната отдельная. Притащили сюда после заварушки.

А за стенкой основной медблок – забит, дохера кто пострадал. Мяса много. Крови. Криков. И всё из-за хуйни.

Идиоты, блядь. Заварушку устроили. И ради чего? Чтоб силу показать? Кто кому альфач?

Ебанаты. Даже власть не могут нормально свергнуть.

– Док, долго ещё? – рычу.

– Долго, если ты дёргаться будешь. Сиди и радуйся, что я не шью тебя через задницу.

Клей щиплет так, будто под кожу вылили перекись, замешенную на злости.

Морщусь, скалюсь, дёргаю плечом – но не отстраняюсь.

– Шшсс… Сука… – вырывается сквозь зубы.

– А ну не шипи мне тут, – бурчит док. – На понты силён, а как под кожу огонь – сразу мяукаешь. Терпи, Самир.

Хрипло хохочу. Морщусь, но молчу. Пусть бурчит, мне не впервой. Этот дед ещё с тех времён, когда за слово отвечали.

Он льёт эту липкую, жгучую херню мне под рёбра. Склеивает щель, как цементом. Идёт жаром – от таза до самой башки. Кипяток, блядь, внутри плеснули.

Док накладывает повязку, плотную. Шевелюсь – тут же отдаёт болью. Колет, будто осколок под кожей.

Тяну плечи назад, хребет щёлкает. Локтем задеваю стол. Скальпель и пинцет летят вниз вместе с подносом, создавая грохот.

Тим тут же дёргается, автомат перехватывает, будто сейчас кто стрелять будет.

– Чё ты напрягся? – ухмыляюсь. – Совсем кишка истончала?

– Завали, а? – хмыкает он.

Но расслабляется. Автомат болтается на ремне. Тянется за сигаретами, прикуривает. Мне пачку протягивает.

Я беру, затягиваюсь. Хоть и дешманскую херь курит, но сейчас любое подойдёт.

Док отходит к раковине, руки моет.

– Жить будешь, – выдаёт свой диагноз. – Хотя, по мне, ты, Самир, нарочно себя гробишь. Ну, не сдохнешь от этой, так в следующий раз поймаешь в шею.

– А нахрена тормозить? Всё равно живём лишь раз. Надо кайфовать по полной.

– У тебя, Самир, этот «раз» может коротким выйти.

– Да и похрен.

Похуй. Слово, которое лечит лучше, чем йод. Проясняет. Освобождает. Даёт размах, чтоб дышать, орать, ебать и ломать. Всё остальное – шелуха.

Жить надо, чтоб вкусно. Не хавка и не бухло. А чтоб прожигало.

Сжёг страхом – кайф. Вспотел от адреналина – норм. Разорвало злостью, возбудило так, что поджилки сводит – вот оно.

Ради этого и живу. Не ради их офисных пельменей и вечных разговоров «как дела». Я не для этого.

Я не создан, чтоб гнить в кресле и глотать мёд с ромашкой.

Я создан грызть.

Каждую секунду – вгрызаться в жизнь, брать с мясом, ломать кости, трахать душу. По полной. Без перерыва. Без извинений.

А иначе нахрена? Чтоб потом тихо сдохнуть под пледом, чтобы кто-то сказал «хороший был»?

Хуй вам.

– Я к другим пошёл, – сообщает док. – Остальные ждут. А ты ко мне завтра подходи, осмотрю.

– Благодарочка, док, – ухмыляюсь. – Без тебя давно б ласты склеил. На днях точно вернусь.

– Только башку себе не прострели до этого.

– Нам тоже пора, – кряхтит Тим у стены. – Пошли.

– Не докурил.

– По дороге докуришь. К тебе пришли.

Щёлкаю глазами. Что за нах? Кто ко мне подвалить мог?

Неужели пташка решила сама прилететь и задобрить?

Верится с трудом, что девчонка ко мне сама сунется. Но при этом предвкушением херачит.

Ебабельная тёлка. Сочная. Рыжая.

На такую и у импотента встанет.

Как в переулке её увидел – испуганную и растерянную – сразу решил, что подо мной окажется.

Тело у неё…

Черт. Прямо создано, чтобы я его взял.

Намотать волосы на кулак, прижать к себе, вжарить так, чтоб не от боли выла – от того, что сходит с ума.

Я бы тогда и взял. Прямо там. В темноте, под фонарём. Со спущенными штанами, с её всхлипами и просьбами поглубже.

Но, сука, этот дебил, валяющийся на земле, всё испортил. Деньги мои тырить вздумал. Крыса. Пришлось разбираться, кровь счищать, тело прятать.