— Не могу знать. При мне не обсуждал ни с кем.

— Что еще он говорил?

Как выяснилось, с Говоровым Рувинский захват княжества особо не обсуждал, да и вообще перестал говорить на эту тему, когда понял, что подчиненный не только не одобряет, но и подозревает обман.

— Да у нас здесь заговор созрел, — восторженно сказал Василий Петрович. — Нас отправили проверить превышение полномочий и, возможно, присвоение казны, а здесь целый букет не просто нарушений, а преступлений. В том числе и явный заговор против короны.

— Короны? — удивился Говоров.

— Смена княжеской династии — это вам не шуточки, майор. Придется всю верхушку офицерскую опрашивать и выяснять, кто из нижних чинов замешан в делишках Рувинского. И ведь не присвой он казну и налоги, всё могло пройти незамеченным, но нет, жадность сгубила.

— Налоги тоже нашли? — заинтересовался Говоров.

— По ним ничего нет, даже записей, как будто их и не собирали.

Похоже, Рувинский собирал их исключительно в свой карман. Возможно, что-то и перепало бы казне, но лишь то, что полковник посчитал бы нужным отправить. И это было бы наверняка меньше того, что он положил бы себе.

— Собирали. Я это лично могу подтвердить. Но полковник Рувинский уверял, что налоги были украдены вместе с казной.

Проверяющие дружно захохотали.

— И ведь не соврал же, шельмец, — сказал один из них сквозь смех. — Действительно, всё было украдено вместе.

— Обувь у него на самом деле украли всю, — заметил Говоров.

— Кто знает, кто знает, — важно сказал Василий Петрович. — Слова Рувинского похожи на дымовую завесу, за которой может быть всё что угодно. Когда его арестовывали, он был не босиком, а во вполне себе крепких тапочках.

Наверняка сейчас Валерон переживал о собственной недоработке. Шутка ли — наш местный враг остался при нормальной паре обуви, а должен был быть арестован в калошах. Почему в калошах? Потому что тапочки — это тоже нормальная обувь.

Дальше Говорова расспрашивали исключительно о делах внутри военной части, никак меня не касавшихся, я даже заскучать успел. Потом проверяющие разделились: Василий Петрович отправился в кабинет Рувинского для допроса свидетелей, остальные продолжили обыск.

Валерон выбрал кабинет, поэтому дальше я слушал допросы офицеров. В том, что был в курсе планов Рувинского относительно меня, сразу признался только один, не считая Говорова. Остальные — только после намека на то, что Рувинский сдаст всех. В его случае для допроса с менталистом требовалось либо его согласие, либо разрешение от императора. Понятное дело, что разрешение такое будет, хотя бы для того, чтобы императору выглядеть непричастным. И если он действительно причастен, то менталист до живого Рувинского дойти не успеет.

Мог император дать такое указание Рувинскому? Мог. И никаких подтверждающих артефактов бы не выдал, именно потому, что такое поручение бросало тень на правителя. В пользу этой версии говорило то, что Рувинский ехал в Озерный Ключ, будучи уверенным, что княжество в кармане. У него имелась вся информация обо мне. Источник, разумеется, оставался неизвестным, но вариантов было не так много. Наиболее вероятным был слив информации от тех, кто разрушал реликвии, но и императора исключить было нельзя. Мало ли какие там наверху соображения. Не зря же Василий Петрович сообщил, что у них какие-то особые распоряжения по мне.

Чем дальше я слушал, тем во мне больше укреплялась уверенность, что, даже если Рувинский выполнил бы всё в точности, не факт, что наградой был бы титул и княжество. По настрою проверяющих я склонялся к тому, что заказчиком моего устранения был всё же не император, а те, кто разрушают реликвии. Рувинского могли использовать как открыто, так и вслепую. В последнем случае он до Святославска живым не доедет, потому что иначе может выдать тех, кто надоумил.

Но даже в случае, если приказ поступил от императора, долго Рувинский не проживет. Скончается от угрызений совести и небольшого количества яда. При этом вряд ли успеет что-либо рассказать.

Эх, нужно было отправить Валерона за ним, хоть ниточка бы появилась через того, кто его придет убивать. Хотелось бы понять, имеет отношение император к делишкам Рувинского или нет. Но с помощником сейчас никак не связаться, да и Рувинского уже увезли далеко. И опять же, это всего лишь мое предположение.

Вскоре передаваемый звук начал слабеть, а потом и вовсе пропал — возможности Валерона хоть и выросли, но всё равно были не бесконечны. Сам он появился поздно вечером, уставший, злой и голодный. На расспросы, которые проходили, пока он насыщался, неразборчиво ответил, что к рассказу Говорова ничего не прибавилось. В том, что Рувинский делился планами по захвату княжества, так больше никто не признался. Не означало ли это, что кто-то был вовлечен куда сильнее остальных и теперь подумывал, не заняться ли захватом княжества самому? Но могли и просто затаиться, если сообразили, как интерпретируется деятельность Рувинского. Или вовлеченные попросту закончились — не со всеми же делился Рувинский планами.