– А, так что же вы сделали?
– опомнился Стефан и перебрал закрома памяти в поисках имени той девочки. Гретта или Эва? А может, Саския? В голове маячила фамилия ее отца, владельца городской станции вещания. Его знак тогда стоял на каждом громкоговорителе - сколь гордое, столь и нелепое "Кнапсен".

– ... и тогда я сказала, чтобы она шла домой, - действие обезболивающего кончалось, и слова женщины тяжелели, замедлялись.
– Она молчит. Я чудом - чудом!
– сдержала себя и сказала ей надеть сапог обратно. Мужчина, этот боров, стал возмущаться, я дала ему пощечину, и нас вывели из музея.

– Ну да. Ну да. И на том все, ушли?

– Если бы! Я снова купила билет и вернулась. Думала... я не знаю, что думала. Думала, что все будет нормально. Что этот боров был исключением. Конечно, стало только хуже.

Они помолчали. Что-то клокотало в горле женщины, когда она дышала. За окном нудно и тоскливо поскрипывал фонарь.

– Ведь вот который раз слушаю об этой выставке, - Стефан пожал плечами, - а ума до сих пор не приложу: зачем это вашей падчерице?

– Что?

– Ну вот эта выставка, хе-хе.

Женщина с трудом набрала воздух.

– Вы слышали о том, что она делала на китобойне?

– Уж простите старика, но не припоминаю.

– Сидела на китовых костях, отмывала их от крови и пела колыбельную.

– О...

– Наверное, за этим и надо. Чтобы даже такой человек, как вы, о ней услышал и сказал: "О!.." А она бы только посмеялась. Ей только дай пошутить да похихикать.

Голос женщины потеплел, и Стефан задумался, что она подразумевала. Такой же - по возрасту? Воспитанию? Уму?

– Герцогиня уже в курсе?
– спросила собеседница.

– Ей отправили официальное письмо, но пока, тасказать, она не удостоила нас честью.

– Родная мать, называется.

– Все мы не без греха. Скажем, у пчел старые матки тоже плохо летают. Сидят среди воска и меда, а...
– Стефан шлепнул себя по лбу и чудовищным усилием НЕ повернулся к женщине.
– А, к слову, подсвечники! Вот ведь зачем такой милой девушке эти оглобли на плечах, хе-хе?

– Не знаю. Два года я терпела... эти подсвечники, а теперь...

– Да? И как же она спала-то?

– Спала?

– С оглоблями своими.

– Она... не спала. Бессонни...

Голос женщины прервался, и она заскулила - видимо, от боли.

– Пора мне и честь знать, - Стефан поднялся и машинально отвернулся от окна. В последний момент он опомнился, поднял взгляд.
– Вы уж тут поправляйтесь, а я... Стефан со стыдом сообразил, как неуместна эта фраза, и затараторил:

– Вот ведь в конце, когда все началось, вы что-то, может, видели?

Женщина молчала. Стефан решил, что она потеряла сознание, и открыл дверь.

– Холод... Темнота...
– с трудом проговорила женщина.
– И... тихо. Я уже... не кричала... кто-то... читать стихи... из ее книги, а потом... Стало... так тихо...

Стефан уже расслабился, уже вышел разумом в коридор - опередил собственное тело - и потому невольно оглянулся. Он забыл смотреть в окно, на стену или еще куда угодно, кроме больничной койки, и зрение услужливо сфокусировалось на немолодой женщине. Она лежала на больничной койке - так, как лежат тяжело больные и умирающие, - будто увязала, будто тонула, будто простыни и подушка прорастали сквозь нее. Волосы женщины отслаивались с кожей от черепа, а лицо, руки, шею - все пожирала черная гниль. За время разговора заражение перекинулось на левый глаз, и женщина моргала им, словно ей что-то мешало. Стефан и сам заморгал, ощутив эту несуществующую соринку в своем глазу.

– Больше... ничего...
– сказала через силу женщина.
– Извините... Я не... не... в себе была...

Стефан медленно кивнул своим мыслям, вышел и прикрыл дверь с табличкой "Палаты для зараженных". В коридоре стояла гнетущая тишина. Ворванки на стенах озаряли бледно-васильковым светом двух санитаров, которые несли тело. На большом пальце трупа качалась, сверкала и брякала медная бирка: "Йонниберг Найбтройц".

Стефан с облегчением снял противогаз и вытер потное лицо. Он вспомнил молодчиков из магистрата: как у них так же сверкала медь на погонах, как чиновники орали и требовали "четкое, ясное" объяснение. Они повторяли и повторяли это, и перебивали друг друга - каркали, будто стая воронят, будто Стефан оглох и отупел на склоне лет. Наверное, молодчики испугались. Наверное, на жироперерабатывающих фабриках и китобойных судах участились рабочие стачки, Наверное, Риберийская республика захватила новую зону китобойного промысла, когда тут, в столице, устроили эту выставку с сотнями жертв. Кто бы не испугался?

Стефан очнулся от мыслей и заметил, что у стены сидит врач. На его переднике блестели потеки черной жидкости.

– Госпдин дознаватель, - доктор улыбнулся. Взгляд у него осоловел, язык заплетался.
– Я, если пзволите, насчет вашего задания.

– Задания?..
– не понял Стефан и хитро улыбнулся в ответ.
– Какого же такого задания, молодой человек?

– Ну если позволите, вы прсили говорить, когда на телах будут особые приметы. Вот сейчас была змея. Была змея. Клеймо змеи с двумя глвами. Если это поможет установить личность...