Шрифт:
– В одну камеру...
– распорядился быстрый подтянутый голос.
– Мест мало.
Тишина. Я только ее и слушала, сидя в этом каменном мешке вместе с оружейником, тесно прижавшись к нему, и ни о чем не думая.
– Ты прости меня...
– я едва нашла в себе силы говорить что-то.
– Если бы я не вернулась на этот Берег, то тебя бы здесь не было.
Аверс не вздохнул, не пошевелился, ни дрогнул ни одним мускулом, только один голос слепо прозвучал:
– Это не правда.
– Что сказал Алхимик, Аверс? Какие три пути, если все равно - смерть? Почему я не должна была слышать того, что касается нас обоих?
– Потому что я должен был решить, - как умирать.
Меня опять всю прожгло ощущением бездны. Оно наваливалось, это чувство, но все равно было неосязаемым для полного понимания. Как может быть, что меня не станет? Я так же, как и прежде дышала. Никто не мучил меня, никто не приставлял холодной стали к основанию шеи, это не агония, не предсмертное безумие, - я сидела в темноте заключения, и одновременно понимала, что мне не жить. И Аверсу не жить. Мы вместе, и больше никогда вместе быть не сможем.
– Этой ночью, - выговорил он, - священники храмов и тюремщики начнут пытать тех, кого успели арестовать за вечер. Они будут пытаться выяснить, где наш господин, где этот демон, и выбивать раскаянье за то, что слабость человеческая подтолкнула к сделке с Миракулум.
– Об этом говорил Алхимик?
– Да.
– И...
– меня задушила судорога ужаса.
– И нас тоже, Рыс. А на третий день по приговору первосвященника колесуют на площади.
Мне подурнело. Я ощутила, какая испарина холодного пота окатила все тело, и внутри все изорвалось от предощущения боли. Аверс обнял меня сильнее. Его пальцы тоже были холодными, а шея и щека леденисто-мокрыми. И голос его очень дрожал, вместе с ним самим, когда он пытался спокойно произнести:
– Ты не бойся... Этого не будет. Я сам убью тебя, Рыс.
В этот миг я испытала последний приступ страха. И все ушло.
Что такое пустота? Что такое животный трепет перед гибелью? Что за малодушие перед лицом приговора? Когда ничто, ни одно мое чувство не сопоставимо с тем, что сейчас произнес Аверс. Ему предстояло не только умереть, но и убить...
Убить! Меня убить! Своими руками! Меня содрогнуло от хлестнувшего, как кнут по спине, понимания, что он чувствует сейчас. Отчего так дрожат его ледяные и ласковые ладони, отчего так мертвенно-холодны тело и голос. Какая мука распинает его сердце с отчаяньем и решимостью сделать это.
– На пытках ты потеряешь разум, и твоя душа умрет от боли раньше, чем тело. Этой смерти нельзя допустить, ты...
– слова оружейника сорвались, и он, задохнувшись, замолчал.
– Я приму от тебя даже смерть.
– Спокойно ответила я.
– Все, что угодно.
Моему разуму стало легко и светло, теперь я жила без своего мучения, но разделила страдание Аверса. Он должен был знать, что и в этом он один не останется. Я с ним, и я иду на все.
Какое счастье, что мы не видели лиц друг друга.
Наверху послышались шаги, и к решетчатой двери нашей камеры подошел ратник. В руках его был факел, и, приподняв его к лицу, он попытался разглядеть темноту вокруг нас. Это был очень молодой юноша, и вид у него был настороженно-напуганным.
– Мне поручили передать вам...
– прошептал его голос с нескрываемым волнением, - передать вот это.
Он присел, и что-то положил на пол у решетки.
– И просили сказать, что времени совсем мало. Сейчас за вами придет канвой.
Не дождавшись нашего ответа, да и не особо рассчитывая его услышать, юноша поспешно ушел, унеся капельку проникшего света с собой. И снова была тьма и тишина.
– Что он принес?
– Спросила я, смутно догадываясь.
– Оружие.
– Кто поручил ему?
– Думаю, Рихтер... каждое слово Алхимика сбывается с точностью до малейшей детали...
Он поднялся с места, оставив меня одну.
– Это стилет. И если верить Миракулум, то этот стилет когда-то сделал я сам. Да... я чувствую знакомую гравировку.
Все, что он говорил, говорилось опустошенно и бессмысленно. И обратно не сделал ни шага. Стальная игла лязгнуло о камень, и послышался тягостный выдох. Я подошла сама и нащупала в темноте фигуру Аверса. Он упал на колени, скорчился, обхватив свою голову, и пытался скрутить себя самого в подчинении стать убийцей, и в невозможности физически держать этот стилет в руке.
– Аверс, - я тронула его за плечи, - времени мало, Аверс!
Он резко выпрямился, схватил меня больно за запястья и прижал к себе. Его резкость объяснялась отчаяньем. А я была так спокойна, из-за одного только понимания, - насколько легче мне, и насколько невыносимо ему.
– С одного удара, умоляю тебя...
Аверс развернул меня, обняв левой рукой за плечи и прижав спиной к своей груди. Его разбивала такая крупная дрожь, что стало трясти и меня. Сверху опять послышался посторонний шорох. Достаточно громкий, чтобы понять, - сюда идут, и не один человек. Пытки, застенок, публичная казнь... или счастье мгновенной смерти на руках возлюбленного... последний раз почувствовать его объятие, его сердцебиение, его дыхание возле щеки...