– Насколько я понял, – сказал великолепный Зураб Кипиани, – инцидент, имевший место сегодня утром … вызвал некоторое волнение … и оставил неприятные чувства. Моя супруга и я не были близко знакомы с бедной госпожой Дашковой, поскольку живем мы здесь лишь несколько месяцев, да и вообще мы люди, к публичности не склонные – это такой тип темперамента, не хорошо и не плохо, а просто так есть. Приношу от нас обоих соболезнования тем, кто дружил с погибшей. Мне сказали, что она была в некотором роде очень хороший человек. А что же у нас на повестке?

– Все одним мирром мазаны, – неодобрительным тоном сказала Светлана.

Кипиани удивился.

– Простите, не совсем понимаю вас … э … госпожа Либерман, не так ли? Что вы имеете в виду?

– Убийство, прикрытие убийства, – горько сказала Светлана. – Всё это из одной бочки.

– О Боже, – сказала Амелита.

Вадик положил руку Светлане на массивное плечо.

– Свет…

– Ах, оставь меня в покое! – потребовала раздраженная Светлана. – Тебе насрать на мои чувства, я всегда это знала. Всем на них насрать.

И демонстративно от него отвернулась, колыхнув щеками.

Рылеев и Федотова подсели к столу.

Элегантный Зураб Кипиани кивнул им приветливо, и сказал, обращаясь ко всем:

– Не хочу показаться нескромным, но все же – насколько мне известно, некоторые здесь – одноклассники, либо однокашники, не так ли?

Присутствующие обменялись взглядами. Цицерон сказал:

– Почему мне хочется поднять руку?

И он действительно поднял руку до уровня плеча, мол, я один из упомянутых, а другой рукой указал на Рылеева и Вадика. Рылеев и Вадик, чуть помедлив, тоже неуверенно подняли руки. Кипиани улыбнулся. И спросил:

– А, да, точно. Мне говорили. А вы, госпожа Либерман, не были с ними знакомы ни в детстве, ни в юности, как я понимаю?

– К чему это вы клоните? – враждебно спросила она, чувствуя шевеление в душе классовой неприязни.

– Ни к чему, госпожа Либерман, кроме того, что вы, будучи в некотором смысле аутсайдером, лишь поверхностно знакомы с некоторыми устоями и традициями нашего круга.

– Какого еще круга? – спросила Светлана мрачно.

– Круг известен в народе под названием «богатые подонки», – объяснил невозмутимый Зураб Кипиани. – Не «потомственная аристократия» пока что, нет, рано, но так или иначе все мы родились богатыми.

Светлана презрительно закатила глаза и спросила:

– Ну и что же? К чему это?

– К тому, госпожа Либерман, что муж ваш, руководимый, возможно, чувством такта, решил не посвящать вас в некоторые тайны нашего … стиля жизни, скажем так. У всякого круга есть свои правила, большинство из которых глупы и абсурдны, и тем не менее все им следуют. Например, госпожа Либерман, в нашем кругу принято избегать огласки любой ценой. Когда что-то неприятное случается, особенно дома, нам не нужно даже применять усилия, чтобы скрыть случившееся от публики – это совершают за нас другие люди, просто чтобы сделать нам приятно.

Во время этой беседы Амелита, встревоженная, прижала голову мальчика к своей груди профилем, и закрыла ему свободное ухо ладонью. Мальчик стал раздраженно вырываться.

Неподражаемый Зураб Кипиани продолжал:

– Мы не обсуждаем такие вещи, стараемся вообще о них не упоминать. Глупо, но это так. Семейное дело, каким бы гнусным не казалось, остается семейным и все соседи, как правило, это понимают. Полиции и юстиции совершенно незачем в наши дела соваться. В редких случаях, когда дело действительно требует расследования, мы расследуем его сами, не привлекая к процессу официальные власти. Сегодняшний вызов полиции – своеобразное исключение. – Он ласково добавил: – Ну вот, теперь вы все знаете.

Интересный человек, подумал Рылеев. Вот, вроде бы, его никто толком здесь не знает, но он говорит, и все слушают, и вид у него начальственный, будто он здесь главный. И он прав, конечно же – нужно было не полицию звать, а своих людей в полиции. Цицерон напортачил. «Я умный, вы все дураки» – ну и вот, на поверку вышло, что не слишком ты умный, Цицерон. Хотя, если гибель Дашковой – дело рук Спокойствия, то не такой уж и глупый ход – официальный звонок в полицию. Так что возможно и умный он, наш Цицерон. Интуитивно умный.

А тем временем консьерж Василий ехал в лифте в нижний уровень, в гараж, держа в руке бумажную сумку из бутика. Настроение у Василия было отличное. Выйдя из лифта и убедившись, что он один, он вынул из сумки пару элегантных туфель на шпильке и внимательно их изучил, в то же время направляясь к своему вуатюру – недорогому но новому, купленному в рассрочку. Сунув туфли обратно в мешок, он открыл багажник и бережно мешок туда, внутрь, определил. Затем он вынул из багажника тряпку, обошел вуатюр и любовно протер тряпкой эмблему. Пятно на ветровом стекле привело его в смятение, но он быстро вытер его тряпкой, подышал на стекло, еще раз вытер, и просветлился. Василий любил новые вещи, и любил содержать их в чистоте и порядке. Любуясь чистым ветровым стеклом, заметил он на нем тусклое отражение мигающего красного огонька.