Он обещал Людмиле подумать, но сроки не обговаривались. Неужто Спокойствие? А откуда им знать – может, он уже поговорил с некоторыми обитателями, и они согласны принять условия, получить деньги, и съехать. С другой стороны – нет ли в вестибюле микрофонов? Блистательная речь Цицерона о том, какую пользу он лично, Цицерон, извлекает из проживания в Прозрачности – не была ли подслушана?

Может и была. Но все-таки Спокойствие – не сборище гангстеров, а солидный концерн, склонный к обычной для концернов бюрократической медлительности. Прежде, чем действовать, да к тому же такими варварскими методами, наверняка они бы попросили Людмилу еще раз ему, Рылееву, позвонить. Последнее предупреждение. Да?

Но тогда – кто и зачем подкупил полицию?

И что за родственники у госпожи Дашковой? И о каком наследстве речь? Он попытался вспомнить, откуда у госпожи Дашковой были деньги – нет, биографиями и доходами потенциальных жильцов два года назад занимался Цицерон, и Рылеев ему тогда целиком доверился, и не стал сам ничего проверять.

Нет, подумал он, при чем тут родственники Дашковой. Родственники действовали бы по-другому, без варварства, без садизма.

Цицерон – умный, недоверчивый, трезвый – что-то прикинул, какие-то варианты, потому и созывает конференцию.

А тут еще этот дважды привидевшийся пожар. И человек, привязанный к стулу.

Почему Амелита побоялась остаться одна? Что за пацан – действительно ее сын, что ли? К Дашковой Амелита не имеет никакого отношения, это совершенно точно. Это ему Цицерон сказал, тогда, два года назад.

И – вот – почему Кипиани не проснулись, не вышли на оперные крики и еврейский плач на лестнице, и на суетливую возню полицейских? И телохранители их тоже не вышли?

А, сообразил он, почему не вышли – это ладно, не вышли и не вышли, не услышали, телохранитель у двери ушел в ванную на пару минут, это ерунда. А вот почему полиция не зашла к Кипиани, даже если они трижды подкуплены? Все квартиры обошли, всех допросили, а Кипиани – нет. Вообще действия полиции какие-то смехотворные, и следователь этот, Иванов, странный. Живописью интересовался. Ощущение, что блюстители просто нехотя отыгрывали номер. Даже если подкуплены – полицейским так себя вести не полагается, это как-то неестественно.

«Вообще-то вам самому положено такое знать». Так сказал священник. «Действуйте».

Очень не хочется. «Никакой вы не отступник». Нет, он, Рылеев, не отступник. Он просто слабый. И эгоист. Все мы эгоисты, и слабаки, но степени разные.

Рылеев затушил сигарету и вернулся в кухню.

Завтрак был готов. Смуглый мальчик ел креп одной рукой, а другой играл в компьютерную игру. Амелита, сложив оперные губы в трубочку, дула на кофе в чашке, и лицо ее при этом казалось Рылееву невероятно глупым. Рылеев и Федотова принялись за яичницу с беконом.

Амелита перестала дуть на кофе и спросила:

– А авокадо-салата у вас нет?

Рылеев сказал раздраженно:

– Нет.

Федотова посмотрела на него с укором. Амелита поставила чашку на стол и снова начала возиться с телефоном, беспокоясь о своем назначенном прослушивании. И сказала в конце концов:

– Ничего не понимаю. Назначено на завтра? О Боже. Может, лучше им позвонить?

Рылеев понял, что она не успокоится, будет канючить и нудить, возможно даже рыдать, и надо ей помочь. Он спросил:

– Как зовут маэстро?

– А?

– Кто вас прослушивает?

– А. Ага. … Флотов.

– Где?

– В Лесном Эхо.

– Это репетиционный зал? На Малой Монетной?

– Да. На Малой Монетной.

Рылеев взял у нее телефон, увидел на дисплее слово «прослушивание» и номер, нажал «позвонить» и приставил телефон к уху. Включилась связь. Рылеев сказал:

– Доброе утро. Это Василий Рылеев говорит. Я владелец вашего репетиционного зала, и всего остального здания тоже. Как вас зовут, девушка милая? Аня? Прекрасное имя. Давно не слышал. Нынче всем дают вычурные имена, а у вас традиционное, наше. Очень приятно. Слушайте, Аня, будьте другом, проверьте кое-что, мне тут нужно … да. Господин Флотов прослушивает сегодня Амелиту Нежданову? Да, я подожду.

Смуглый мальчик кинул в Амелиту куском тоста, и она перепугалась. Видя, что она не хочет с ним играть, мальчик подхватил другой кусок и повернулся к Федотовой. Та посмотрела на него угрожающе, взяла со стола бронзовую поварешку, и одним движением с треском ее сломала, и показала ему обломки. Амелита вскрикнула. Рылеев сделал страшные глаза и приложил палец к губам. Притворяясь, что напуган, мальчик округлил рот и покачал головой из стороны в сторону, а потом насупился и вернулся к компьютерной игре. А что делать, если взрослые не хотят с тобой играть? Вот, оно и есть.

– … Завтра? – переспросил Рылеев, держа телефон возле уха. – Ага, спасибо вам, Аня. Вы – лучше всех!

Он отдал телефон Амелите и сказал:

– Завтра в одиннадцать тридцать.

Благодарно глядя на него, Амелита сказала:

– Вы прямо творите чудеса, да? – и, повернувшись к Федотовой, – Он прямо чудеса творит. Да?

– Со мной бывает, – скромно признался Рылеев, набирая другой номер. – Але, Настенька? Здравствуй. Рылеев говорит. Настенька, милая, собери букет пестрый, поразвесистее, и пошли Игорька на Малую Монетную. Да, на Петроградской. Там есть здание такое, в нем репетиционный зал, а в приемной сидит секретарша Аня. Пусть Игорек ей положит цветы на стол, и скажет – от Рылеева. Чего-чего? Никогда я эту Аню в глаза не видел, Настя, ты что? Не вольничай. Что – жена? Жена сидит рядом со мной, завтракаем мы. Насть, дам по шее. А? Мне в счет, естественно. Ну, пока.