— Я же говорю: милицейские штучки-дрючки…

— Отойдите в сторону, — сердито заверещала маленькая старушка в прожженном ватнике. — Места мало, что на самой дороге стали, весь проход загородили!

Буренко запнулся па полуслове и, подталкиваемый костлявым кулачком, двинулся по узкой полоске золы на отблескивающем льду. Старушка шла следом, бурча и звеня огромными ведрами. В сотне метров находилась водоразборная колонка.

В особом блоке учреждения КТ-45 время не двигалось. Тот же спертый, прокуренный воздух, тот же старый, с печатью безысходной притерпелости на лице прапорщик, $от же капитан в вечно мятой форме и с таким же мятым лицом, те же безразличные ко всему волкодавы дежурного наряда, то же домино и те же резиновые палки.

Днем и ночью здесь было одинаково плохое желтое освещение, зимой и летом — одинаковая духота и вонь. И девять одинаковых экранов мониторов показывали внутренности одинаковых камер, в которых находились одинаково уравненные приговором временные постояльцы.

Лунин выделялся из среды обычных транзитников этого накопителя смерти.

— Колбасу давали, кефир, я котлеты из дома приносил, — рассказывал капитан, выбирая на связке нужный ключ. Свой как-никак. Только ел плохо… И за что его? Сколько волков, труболетов всяких миловали да в общий корпус переводили… А тут… из камеры вышел заросший седой щетиной сильно горбящийся человек, совсем непохожий на фотографию в паспорте Лунина. Обвел всех потухшими глазами, задержался па Сергееве, вытянул вперед руки, хрипло пояснив:

— Плечо болит, назад не выворачиваются…

В спецавтозаке Сергеев снял с него наручники и дверь в камеру не запер. Попов почему-то испытывал беспокойство от нарушения обычного порядка: будто рядом в клетке зверь-людоед, который в любую минуту может вырваться наружу.

— Вот где свиделись, Саша, — так же хрипло сказал Лунин. — Об этом же все время думаешь, в снах видишь, и спрашивал себя: кто же придет? Я ведь почти всех ребят знаю, наверняка кто-то знакомый… Перебирал, перебирал, а про тебя не вспомнил.

— Водки дать? — не ожидая ответа, Сергеев отвинчивал колпачок плоской фляжки.

— Давай. Мне ребята в блоке так и сказали. Своему нальют для храбрости…

Голос смертника был равнодушен. Он залпом выпил стакан, от плавленого сырка и хлеба отказался, попросил сигарету.

— Горькая водка какая-то… Или давно не пил…

Кузов спецавтозака наполнился тяжелым духом спиртного и табака.

— Там лекарства, — пояснил Сергеев. — Успокаивающее, снотворное. Большая доза.

Спецгруппа, еще не была укомплектована полностью, Сергеев согласился выполнять функции и первого, и третьего номера, благодаря чему в бронированном фургоне, как обычно, находились только он и Попов.

Викентьев сидел в кабине и размышлял, что так не годится, надо искать человека на место шестого.

— Кого возьмете вместо Петьки? — Сивцев как будто читал мысли.

— Посмотрим…

— Петька разошелся: говорит и за первого мог бы работать, — неодобрительно продолжил пятый. — А правда, что первый за каждое исполнение сотню получает?

— Поменьше, — нехотя ответил второй.

— А что офицерское звание присваивают, правда?

— Разбежались. Сразу генерала получит…

Сивцев тяжело вздохнул.

— А чего, все равно интересней, чем баранку вертеть…

— Следи за дорогой! — приказал Викентьев, и водитель обиженно смолк. В кабине наступила тишина. Викентьев обдумывал возможные кандидатуры.

В кузове фургона тоже молчали. Лунин часто зевал. Действовали снотворное и водка, хотя многие смертники зевают и без этого.

Спецавтозак сделал плановую остановку. Слышался стук вагонных колес. Переезд. До города два километра. Очень напряженное место. Шлагбаум, машины могут стать и сзади и сбоку. Здесь конвой всегда настороже. Но не сейчас. Никто не будет освобождать Лунина извне. Никому он не нужен.

— Как пьяный… Вроде и сон наваливается, ноги ватные. Заснул бы — и все. Да разве заснешь? И не положено — разбудите…

— Слушай внимательно, — перебил Сергеев. Мы не будем исполнять приговор. Я выстрелю имитационной пулей — будет удар, как камнем из рогатки. И вались вперед, лежи тихо, засыпай. Мы тебя замотаем в брезент и вынесем. Потом отвезем ко мне, отсидишься — и на Алтай, как собирался когда-то…

Лицо Лунина на миг ожило и тут же вновь омертвело.

— Мне-то зачем эти басни… Я никаких фортелей… Смирился уже…

Сергеев потер грудь и шумно сглотнул.

— Слушай и запоминай, Палыч! Ты мне в свое время, можно сказать, жизнь спас. Я уже решил тогда: если что — бритовкой по венам, но в камеру не пойду!

— Сам себя, конечно, лучше, — осужденный с трудом выдавливал слова, язык слегка заплетался, речь стала невнятной. — Я бы тоже сам… Но пистолет небось не дадите… С одним патроном, с подстраховкой? Знаю, не дадите. Не положено, мало ли что смертник выкинет…

Сергеев еще раз сглотнул и надсадно откашлялся.