Я буркнул невпопад:

— Все будет хорошо. Не переживай.

Кэйти сказала:

— Я не переживаю. Я нарочно начинаю представлять что-то плохое и говорить о нем, чтобы оно не случилось по-настоящему. Ну знаете, как говорят: если думаешь о чем-то слишком много, оно все наоборот происходит. Ой, смотрите, кто-то сумку остави…

Ба-бах!

Звук был такой, словно кто-то с размаху ударил молотком по старому тазу.

Меня отбросило назад, но я каким-то чудом устоял.

Кэйти повисла у меня на руке.

Я упал на колени, и меня все-таки стошнило.

Когда мне чуть полегчало, я поднялся и сказал:

— Пойдем, Кэйти, пойдем, малышка. — И силой потащил ее к дому. — Скоро ты придешь домой. Там тебя ждет отец с яблочным пирогом, который не для тебя. Это забавное ощущение — знать, что вкусный пирог, который мог быть для тебя, на самом деле не для тебя. Забавное ощущение — это одно из тех ощущений, ради которых стоит жить.

Сзади заскулили арахниды.

Я рявкнул:

— Заткнитесь.

И они заткнулись.

Я не смотрел на девочку, я боялся, что когда посмотрю, реальностью станет то настоящее, в котором Кэйти нет. Пока же оставался шанс, что она не умерла, а упала в обморок. Главное — не смотреть. Чтобы была надежда. Надежда — приятное ощущение. Если я потеряю ощущения, вместе с ними я потеряю и жизнь. У меня закружилась голова. Что за идиотские мысли? Может, Кэйти вбила их мне в голову выстрелом из рогатки?.. Только бы не упасть. Падать — неприятное ощущение. Мне не нужны неприятные ощущения. Хотя они лучше, чем ничего.

В пятне белого света между распахнутыми створками ворот меня ждал ковбой с будильником на плече.

Джон снял шляпу, и я увидел, что он седой.

Я сказал, заходя во двор:

— А вот и мы.

Ковбой грустно улыбнулся:

— Вы уважаете законы чужой планеты, Сергей.

Он посмотрел на оранжевое солнце и сказал:

— Я уснул, пока сидел на чертовой крыше. Вы могли сбежать. Но вы пришли сюда, и вой арахнидов разбудил меня.

Я сказал:

— Закон есть закон.

Он промолчал.

Будильник тикал.

Я сказал:

— Я вам еды вкусной привез. Только она уже не свежая. Рядом с забором сумка-холодильник валяется. Говорят, холодильники хорошо сохраняют продукты. — Я сказал: — Вы знаете, я повар и я не верю в холодильники. Я верю в свежую пищу.

Джон молчал. Оранжевое солнце окрасило седые волосы ковбоя в оранжевый цвет. Все вокруг стало оранжевое: оранжевое солнце, оранжевое небо, оранжевый ковбой.

Я сказал:

— Вот, Кэйти привел. Не здоровайся, девочка, папа бяка, он не заслужил, чтобы с ним здоровались.

Будильник оглушительно зазвонил. Я вздрогнул. Вздрогнул и Джон, но тут же спокойно надел на голову шляпу и, белозубо улыбнувшись, пошел к скрипевшим на сквозняке воротам. Револьвера при нем не было. Арахниды заметили ковбоя, но приблизиться не решились, кружили неподалеку, не рискуя пересечь невидимую черту.

Будильник звонил.

Джон сказал:

— По закону старика Бонни я должен, чертило мне в зад, лично принять подарок гостя. Говорите, у забора сумка лежит?

Я сказал:

— Да.

Он сказал:

— Здорово.

Я догадался, что ощущения ковбоя на самом деле нельзя описать словом «здорово».

Ковбой печально посмотрел на меня:

— Вы простите меня за этот «зад» постоянный, Сергей. По закону старика Бонни я должен произносить слова с корнями «черт» и «зад» минимум раз в час. Чтоб случайно не нарушить закон, я произношу их гораздо чаще.

Я спросил:

— А что говорит закон о звонящем будильнике?

Джон улыбнулся и вышел наружу. Сделал пару шагов по траве, вминая ее во влажную глину, остановился. Арахниды оживились.

Джон ждал, не вынимая рук из карманов. Карманы надулись. Я понял, что там кулаки. Или дули.

Будильник верещал.

Я сказал:

— Не надо, Джон. — Я закричал: — Постойте!

Джон обернулся, махнул рукой на прощание и захлопнул ворота. Будильник замолчал. Я замер и отпустил руку девочки. Кэйти сложилась, словно гармонь, и с шуршанием опустилась на желтую дорожку. Я случайно посмотрел на нее. Кэйти была мертва: Джон попал точно в сердце. Я зажмурился, мысленно проклиная себя. Настоящее, в котором Кэйти лишилась ощущений, стало реальностью.