Погодите-ка. Что это с капитаном?

Капитан покраснел. У него надулись щеки. Я с подозрением уставился на него. Людочка захихикала. Ярцева закрыла ладонями глаза и убежала.

— Идиоты! — послышалось издалека. — Не могу я так шутить с его чувствами!

Капитан не выдержал и густо, раскатисто, по-капитански, расхохотался.

— Дайте угадаю, — промямлил я. — Это была шутка, верно? Печкина идея? Она меня подготовила, а вы нанесли решающий удар. Розыгрыш, блин…

Капитан вытирал слезы и сквозь смех шептал:

— Маркин, прости… на этом корабле больше нечем заняться… остается розыгрыши устраивать… но ты бы посмотрел на себя… Дагон, надо же… а сколько трудов стоило Людочке смотреть на тебя этак, с презрением! А Ярцевой притворяться убийцей!

— Маркин, милый, прости! Оглоед ты мой! — Людочка повисла у меня на шее. — Шутили мы, глупые, над тобой. Печка идею подала, мы и ухватились… и воспоминания ложные тебе вживили перед Парадизом, будто я тебя не люблю. Эти воспоминания включались, когда ты был далеко от корабля… ты не обижайся! Оглоед мой! Родненький! Мне так стыдно, что напугала тебя!

Маринка коснулась пальцем кончика своего носа и прошептала:

— Теперь я лучше понимаю людей. Они — раса идиотов.

Капитан схватил ее за ухо:

— А вот ваша выходка с револьвером запланирована не была, сударыня. Быстро возвращайтесь в угол!

Маринкины глаза порозовели от злости.

Я осторожно поставил Людочку на пол и сказал, не скрывая обиды:

— Больше не разговариваю с вами. Ни с кем! Никогда! А обеды вам пускай автоповар готовит.

Людочка сглотнула.

— Автоповар… — прошептала она обреченно. — Это слишком жестоко… Сережка, оглоед ты мой, чего ты… ну что ты дуешься, а?

Капитан строго посмотрел на меня:

— Маркин, что за детские обиды? Я думал, у тебя есть чувство юмора. Ты же серьезный человек, должен понимать юмор. А ты — обиды. Откуда в тебе это? Хороший же человек. Серьезный. Готовишь отлично. А тут эта несерьезность. Обиды эти инфантильные. Тебе что, три годика? Няньку захотел? Как оно в тебе все помещается, а?

Я молча покинул мостик и пошел в свою каюту.

Что ж, история оказалась шуткой. Неудивительно. Во время долгого полета всем скучно, и если не разыгрывать друг друга, можно сойти с ума. Но что-то в этой истории тревожило меня. Только я никак не мог понять — что именно.

У меня закружилась голова. Я понял, что теряю сознание. Удар камнем по голове давал о себе знать. Я начал падать. Меня подхватили, помогли дойти до каюты, раздели и уложили в постель.

Чмокнули в щеку.

— Спи, Маркин. Спи, оглоед мой родной. Все хорошо.

Я прошептал:

— Людочка… с миром все порядке?

Она сказала:

— Спи, солнце мое.

Я спросил:

— В этом мире живут только хорошие и добрые люди?

Людочка сказала:

— Хорошенечко выспись, радость моя.

Я сказал:

— Так здорово, что ты все-таки любишь меня.

Она промолчала.

Я уснул.

Мне снилось что-то очень плохое, грязное, но я постарался отогнать его. Ведь пока у меня есть Людочка… пока со мной рядом друзья… пока…

…пока все это у меня есть…

Генри Лайон Олди

СЕМЬ СМЕРТНЫХ

Люська опять ела арахис.

Какое там ела — жрала, давилась, чавкала. Ухватит пальчиками и давай жмакать, шелуху лущить. И в рот, в рот! — один желтоватый катышек за другим… Запах — от стены до стены. Ошметки шелухи — где ни попадя. На клавиатуре, на полу, у нее на коленках, туго обтянутых колготочным ажуром; у меня, блин, в печенках!

— Корова! — не выдержал я. — Жвачное, растудыть! Люська не откликнулась.

— Я тебе сколько раз? Сколько, я спрашиваю!

Молчит. Жует.

— Щас по морде размажу! Жрешь, как не в себя…

Хлопнув ресницами — точно, коровьими!., угадал… — Люська ткнула остреньким маникюром в эмокарту, висевшую у нее над столом, между видом на гребаный Колизей и конопатой мордой Сеньки, ее дебила-сына, заключенной в рамку, как в тюрьму.

Я пригляделся.

Делать мне нечего, как ее карту помнить. Ну да, точно. Людмила Марковна Нечувалова. Вторник: 4-62 %. Подпись доктора, закорючка астролога-аналитика, печать клиники. Дата последнего освидетельствования. «График недельных колебаний без существенных отклонений…» У этой буренки по вторникам чревоугодие, да еще и выше среднего. Сегодня разве вторник? Вечно забываю, чтоб ее, дуру… Потому как у меня по вторникам Г-71 %. Гнев, значит. И процент выше Люськиного. Натянуло бы до восьмидесяти пяти, подал бы заявление. На отгулы. Отгулов, ясен пень, не дали бы, пожлобились, зато позволили бы работать на дому.