– Твой, однако, Бэр'чавчу? Жулик?

– Да, можно и так. Кронид каждое лето офицеров штрафует. Многих. Кого на десять, кого на двадцать пять рублей. Ты послушай, веселей будет. В его доме пивной бар на первом этаже, "Петрополь" называется. А рядом, в двух кварталах, какие-то офицерские тыловые курсы, снабженцев готовят. В пивном баре их всегда пруд пруди.

Кронид возьмет пару пива, трех раков на подносике, подсядет к майорам, которые долго сидят и порядком поддали, и давай их заводить:

"Хотите, - говорит, - я рака вареного оживлю?!"

Раки лежат на подносике, красные, как морковки. Майоры, конечно: "Не может быть! Блефуешь"... А Кронид давит:

"На спор! Вот двадцать пять рублей - ставь против. Если через десять минут рак не поползет, мои деньги в твоем кармане! Слабо?!"

Офицеры заезжие, с деньгами, ставят на кон, бьют по рукам, время засекают. Кронид берет одного красного рака и в кружку с пивом. Через пять-семь минут рак ожил, усами зашевелил. На стол его вынет, рак и пошел задом наперед. Клешнями трюхает.

А у Кронида Собакина двадцать пять рублей прибыли!..

– Однако, врешь ты, Боря. Сварил - не оживить. Он же дохлый!

– Живой! Кронид с вечера себе артиста готовит. Привезут в пивбар свежих раков, еще живых, с озера. Он выберет самого бодрого и на ночь его в стакан с водкой опустит. К утру рак пьяный в стельку, не шевельнется и красный, словно в кипятке побывал. Потом уже просто: в кружке с пивом рак посидит десять минут, "опохмелится", протрезвеет и Крониду, когда десять, когда двадцать пять рублей прибыли дает. Вот как Собакин офицеров "штрафует"!..

– Хорошо, однако! Хе-хе-хе! Веселый паря, твой Кронид! Молодец!

– Так ведь жулик?! Ты что, Иван Ефремович, забыл, что жульничать нехорошо? Он же людей на двадцать пять рублей каждым раком обжуливает?..

– Жулик?
– задумался Иван Ефремович.
– Однако, кого он обманул? Человека?
– Нет. Офицера. Погранец жадный, денег много. Его можно жулить. Протокол на него не пиши, - свидетеля нет. Важенку кто стрелял? Браконьер. Погранец! Его можно жулить! Хорошо!

Борис Васильевич удовлетворенно хохотнул, то есть издал звуки, отдаленно напоминающие хрюканье: "Хре - хре..." Жизнеспособные бациллы реальности проникли в вакуумную нравственность Ь1-Кунг'ола.

6.

Вот так они и жили.

Пять - семь дней стадо паслось в одном месте, а когда олешки поедали в округе все грибы, травы и зеленые листья, Иван Ефремович менял место стойбища, выбирал другое, порой в двух-трех днях пути.

Борис Васильевич смирился с тем, что раньше конца октября он в Ленинград не попадет и даже был рад отдохнуть три месяца от суетной жизни большого города, от дурманящего, как наркота, застольного трепа Кронида Собакина, от вечной обязанности терпеть чужую ложь, самому врать и халтурить.

"Хорошо быть чукчей, - рассуждал про себя Борис Васильевич.
– Паси олешек, жги гнилушки, следи за стельными важенками и врать никому не надо".

Людей они не видели уже недель пять или шесть - Борис Васильевич сбился со счета. Общение с миром им давал транзисторный приемник. Порой, когда на ленинградского инженера нахлестывала волна беспричинной тоски, он изливал свою желчь на доброго Ивана Ефремовича: заставлял его слушать передачи о нравственном совершенстве советских людей, об успешном построении развитого социалистического общества, истинной свободе творчества наших писателей, художников и ученых, о торжестве и воплощении заветных ленинских идей во всех сферах нашей жизни.

Один раз, изощряясь в садизме, он заставил бедного Ивана Ефремовича по слуху законспектировать одну из речей Генерального секретаря ЦК КПСС по поводу вручения ему очередной Звезды Героя Советского Союза, объясняя свое требование тем, что Ы-Кунг'ол хорошо работает оленеводом уже сорок пять лет, и когда его будут награждать орденом за честный труд, то он должен заранее знать, о чем принято в таких случаях говорить.

Иван Ефремович кряхтел, но конспектировал. Одна медаль - "За трудовое отличие" - у него уже была.

А орден - красивее.

Но нельзя сказать, что Борис Васильевич совсем уж подавил свободную личность Ы-Кунг'ола и заставлял его исполнять все свои прихоти; наоборот произошло распределение ролей: с утра и до вечера ленинградец беспрекословно исполнял все задания Ивана Ефремовича, пыхтел, выбивался из сил, бегая за олешками по кочкам и спотыкаясь в низком стланике. Собирал дрова и гнилушки для костров, ловил вместе с Ы-Кунг'олом рыбу, разделывал ее на юколу, развешивал тухловато воняющие тешки для вяления, - словом, честно отрабатывал зарплату младшего пастуха. Зато вечерами, у костра, первенство, по негласному договору между ними, принадлежало Борису Васильевичу.