Иван Ефремович несколько раз пытался переключить программу, но Боря ему запрещал.

– Нет, ты слушай, слушай. Водки не даешь, и сам теперь слушай! Полезно...

Когда Штирлиц, наконец, умолк, пообещав продолжить вещание завтра, Борис Васильевич, ерничая и кривляясь, заорал на всю тундру комсомольскую бодрую:

"Едут новоселы с рожей невеселой!

"Кто-то у кого-то свистнул чемодан!

"В чемодане было: два кусочка мыла,

"Сраные кальсоны и кривой кинжал!

"Эх, мама, мама-родная-то,

"Сдохла свинья колхозная-то,

"Скоро ли я увижу генсека партии

"В гнилом гробу!-"

И дальше уже понес совершенно непотребные и непечатные вещи. На что Ы-Кунг'ол опасливо забурчал:

– Однако, нехорошо. Услышать могут, паря. Оргвыводы сделать могут. И вышлют, однако...

– Куда высылать? Ведь там уже Аляска!

Злые друг на друга, они залезли в ярангу, которую Иван Ефремович провонял дымом, разгоняя гнус, закрыли полог и больше уже не разговаривали.

Только Борис Васильевич вместо "Спокойной ночи" указал Ивану Ефремовичу на транзистор: - "Не стыдно?" - но Иван Ефремович не ответил.

Борис Васильевич долго не мог заснуть, ворочаясь в непривычном меховом мешке.

Вспоминал наглое и открытое лицо Кронида Собакина. В анфас Кронид смотрелся как мужественный полярник или непримиримый майор угрозыска, а профиль его был словно другого человека, и все из-за нижней челюсти, - она крутым валиком выдвигалась вперед, почти вровень с горбатым кронидовским носом, зубы росли с наклоном внутрь, отчего появлялось впечатление запавшего, старческого, беззубого рта. Крайне неприятное впечатление...

И взгляд Кронида какой-то двойной: честный, прямой и в то же время подлый. То есть, со способностью на подлость! У Кронида были любимые застольные присловья: "Чтоб иметь успех у дам, надо пить портвейн "Агдам" и "Чтоб семейство было дружное, кури "Север" и пей "Южное", но главное его словечко, которое наиболее полно выражало самого Собакина, было: "Нас рать!"

Причем, он приписывал это выражение самому Александру Сергеевичу Пушкину, который некогда процитировал незадачливые строки поэта, своего современника, о Наполеоне:

"Не хвались, идя на рать,

А хвались, идучи с рати".

Однако Кронид Собакин вкладывал в это слово некий глобальный смысл, весьма сообразный с текущей политической ситуацией: - "Нас - рать!"; "Мозгодолбов сгустилась серая рать, и нам остается кричать: "И нас рать! И нас рать! И нас-рать-"

4.

За неделю Борис Васильевич почти совсем прижился на стойбище Ивана Ефремовича Ы-Кунг'ола. Бегал за олешками в легких оленьих унтах, подрубал низкий кедровый стланик и кустарниковую ольху на дрова, притерпелся к трупновато пахнущей меховой одежде и яранге, ел вместе с Иваном Ефремовичем недоваренную оленину - или оленятину?
– черт его знает, Иван Ефремович просто говорил: "Олешку кушать"; привыкли к Борису недоверчивые собаки Ы-Кунг'ола - особенно Черныш, - но с собаками он и раньше быстро находил общий язык, это кошки Бориса Васильевича чурались...

В рюкзаке у костра обнаружилось имущество безымянного бича, место которого занял Борис Васильевич, сам того не желая. Пара новых фланелевых кальсон, две застиранные рубашки, накомарник - накомарник пришелся очень кстати, без него бы Борис Васильевич точно спятил: тучи гнуса непрерывно звенели в воздухе, запястья на руках Бориса Васильевича опухли от укусов (он ходил в ленинградских перчатках), - ржавый складной нож со штопором (как в чемодане у новосела) и замызганный, со следами закусок на страницах, сборник стихов Сергея Есенина, - вероятно, бич имел пиитические наклонности.

Ивана Ефремовича мошкара и комары вроде бы избегали, как заговоренного. Утром он определял направление ветра и с помощью Бориса Васильевича перегонял стадо на наветренный берег топкого круглого озера, чтоб меньше беспокоила олешек мошкара.

Потом они зажигали пять-семь вонючих костров с гнилушками, - окуривали стадо от оводов, которые откладывали личинки под шкуру оленей и портили их многочисленными дырочками. Стадо олешек у Ивана Ефремовича было небольшое: двести шестьдесят совхозных и сорок семь голов личного стада Ы-Кунг'ола; правда, потом выяснилось, что из двухсот шестидесяти совхозных олешек сорок принадлежали главному зоотехнику и восемнадцать председателю профкома совхоза. Но это так, к слову...

У Ивана Ефремовича обнаружился странный, - по мнению ленинградского инженера, - нравственный критерий: он всегда знал, что плохо и что хорошо. Воровать, обманывать, жульничать - плохо; работать, воспитывать детей, исполнять задания - хорошо.

Эдакий кроха-сын, усвоивший в четыре года "что такое хорошо и что такое плохо" и подросший в безвоздушном пространстве до облика пятидесяти семилетнего чукчи.

И что бы ни рассказывал Борис Васильевич Ы-Кунг'олу из своей жизни или из жизни своих приятелей, на все Иван Ефремович вешал короткую и жесткую табличку: