Он продолжал говорить загадками, а из миллиона возникших у меня вопросов в висках и затылке настойчиво пульсировал только один. Самый неважный.

— Что значит — даже ты?

Бруно хмыкнул, посмотрел на коньяк в своем стакане, а после покачал головой.

Он очевидно ходил вокруг да около, не находя слов, чтобы рассказать о самом главном, и я сжала губы, вынуждая себя смириться и еще немного потерпеть.

— Ты сказал, что Удо жив, но ты его не нашел.

— Место всегда помнит, — губы Бруно дрогнули, а в голосе послышалось нечто, подозрительно похожее на благодарность. — Они встретились, но Удо рассчитывал либо на честный, либо на откровенно бесчестный бой. А Вильгельм оказался умнее.

Он допил оставшийся коньяк залпом, встал, чтобы вернуть сстакан на столик, а вернувшись, опустился на колени передо мной, чтобы удобнее было заглянуть в глаза.

— Я пока не знаю, что именно барон сделал с ним. Это похоже на какое-то проклятие. Наказание, которое будет длиться годами. До определенной степени это справедливо, Удо в самом деле сломал ему жизнь.

— Не превратил же он его в жабу, — мой голос дрогнул, а шутка получилась глупой, но мне отчаянно хотелось держаться хотя бы за что-то.

Слушать дальше, а не закрыть уши руками, спасаясь от правды, оказавшейся хуже, чем я могла предполагать.

— Если только в особенно отвратительную, — уголки губ Бруно дрогнули, но за попытку я была ему признательна. — Нет, он остался собой, но что-то изменилось. Это письмо он написал тебе уже после. Твой муж был не тем человеком, с которым допустимо промедление, Мира. Взяв десять минут, чтобы написать записку перед дуэлью, он скорее использовал бы это время для того, чтобы убить противника.

— Мне говорили, что он не гнушался пользоваться своей силой против тех, кто подобными возможностями не обладал.

Я говорила правду, но губы предательски онемели. Бруно потянулся, положил теплую ладонь на мое лицо и мягко растер их большим пальцем.

— Тебе еще много чего расскажут. Ты знаешь, каким он был. Найдется множество желающих облить грязью герцога, который не способен спросить за эти слова. Не слушай никого кроме себя.

О да, я знала, каким человеком был мой муж. И Бруно знал тоже. Однако сейчас он делал все, чтобы не позволить мне отзываться, и даже думать об Удо плохо.

— Ты сказал, что он жив, но говоришь о нем в прошедшем времени.

— Я говорю так, потому что это, по всей видимости, уже не тот Удо Керн, которого ты знала, — он произнес это так твердо, что я задержала дыхание вновь.

Если Удо жив, рано или поздно он должен будет вернуться в замок. Если он изменился…

— Я все равно не понимаю.

— Я пока тоже не до конца, — убедившись, что я сохраняю самообладание, Бруно снова сел рядом. — Но я постараюсь узнать. Как минимум разыскать его и поговорить с ним. Не знаю, сколько это займет времени: несколько часов или дней.

— Ты так уверен, что он станет говорить с тобой.

На этот раз лицо Бруно дрогнуло заметно, и ему потребовалась почти минута, чтобы взять себя в руки.

— С кем еще ему говорить, если не со мной.

В этой короткой фразе было столько непонятных мне, потаенных, но искренних чувств, что я невольно опустила глаза, чтобы ненароком не увидеть и не услышать лишнего.

Что бы ни связывало этих двоих, оно явно было сильнее любой вражды, разницы в положении и недопонимания.

— Мира.

Он коснулся моего лица снова, и я послушно посмотрела ему в глаза. Такие же темные, как небо за окном.

— Я не могу объяснять сейчас. Время уходит, а оно, судя по всему, дорого. Мне нужно его найти. А еще нужно, чтобы ты при этом была в безопасности. Пообещай мне, что не выйдешь за стену, пока я не вернусь.

Это было настолько неожиданно, что я только растерянно моргнула, не зная, что сказать в ответ.

Бруно склонился ближе, удерживая меня взглядом.

— Это важно. Ни письмо от меня, ни записка от Удо, ни странные сны, — ничто из этого не считается. Я лично скажу тебе, что ты можешь покинуть замок, и ты будешь видеть меня наяву, как сейчас. Пообещай.

Он не пугал меня, не говорил прямым текстом о возможной опасности, но теперь мне стало так же страшно, как было в его доме в лесу в тот момент, когда я кожей чувствовала приближение Удо.

— Что если ты не вернешься? Если уедешь и пропадешь, как он? Если тоже встретишь кого-нибудь по дороге, а потом вдруг изменишься и не посчитаешь нужным ввести меня в курс дела? Мне до конца жизни сидеть здесь, как в монастыре?

Жестокие и глупые слова срывались с губ сами собой. К моему собственному неудовольствию, они были предвестниками внезапно подступившей истерики, и я заставила себя умолкнуть, но было поздно.