Отец всегда был ей отцом и никем иным. Представить не могла, что он, как все прочие мужчины… В ее головке выплыли какие-то странные позы, до стойные разве что грязных животных, какие-то движения тел… Отец, ужас, ай! представился как похотливый самец, не стыдящийся ничего, никого… Принялась гнать эти картинки, но на их место пришли другие. Те, которые… в них она то в объятьях Черноуса… то Бекболата, и ей самой захотелось мужской ласки. Страстно и сейчас. И ее, как ни странно, охватила настоящая женская ревность к отцу, улегшемуся с той бабой. Омерзительные и липкие желания так и маслились к ее губам, к ее грудям… Она понимала всю неестественность их, чувствовала глубокое отвращение к самой себе, металась в постели, не представляя, как она жить-то будет такой. Не понимая до конца причин возбуждения в ней женского начала, она задыхалась, сердце колотилось… измучилась до потери сознания, покуда окончательно не провалилась не то в сон, не то в обморок.

Утром новоявленная мамаша явно намеренно встала раньше всех и принялась таскаться туда-сюда: с звучными хлопками убрала постель, вышла за тазом для известных нужд своих и мужа, искала полотенце, вынесла таз, и все с размахом, с грохотом, показушно. За чаепитием она уже уселась не рядом с Акбилек, а устроилась на место матери, рядом с отцом. Под себя уло­жила вчетверо сложенное одеяло. Акбилек с сестренкой и братом оказались на другой стороне стола. В центре по-прежнему — отец. Однако по выражению его лица не понять: одобряет ли он сии перемещения или нет. Все не нравилось Акбилек — и то, как та сидит и как встает, и то, что тут же стала корчить из себя хозяйку дома, устроившись непременно у отцовской руки. Не желая обращаться к ней: «мама», Акбилек так и не решила, как эту тетку ей величать. С другой стороны, как не называть ее матерью, если она стала супругой отца ее семьи. Видимо, все-таки придется, чтобы угодить… не этой… конечно, а отцу. Как ни крути, мир считает эту женитьбу вполне нормальным делом, значит, и ей положено так считать. Иначе и не могло быть, не ей — Акбилек — нынче в чем-то и кому бы там ни было возражать. Вот так примерно все и обстояло. И в этом же и утешение для Акбилек.

Орик оказалась бабой работящей: с ходу, подвязав пояс и закатав рукава, влезла в изготовление конских колбас, не позволив ни одной бабе присвоить внутренний жир, вчера достававшийся бедным работницам. То же случилось и с самыми негодными обрезками, с сухожилиями да венами, велела все уложить в хозяйское корыто, даже селезенку и гортань:

— Все несите сюда! — распоряжалась она, раздувая ноздри.

Бабы переглядывались между собой и, провожая Орик презрительными взглядами, оттопыривали губы: — Вот утроба ненормальная, да кто она такая!

Что бы работницы ни делали — Орик там торчит, цепко следя, как разделывают туши, куда какой кусок уходит, как промывают кишки да забивают их каким мясом. Однако чем пристальней да суровей Орик следила за работой женщин, тем бабы назло ей принялись подворовывать даже то, на что прежде по совестливости и не посягали.

Все изменилось, и скотники, и слуги — всех прижала, всех унизила, отмеряя, проверяя, перепроверяя, заглядывая в каждый мешочек, тряся каждый подол. Считала нужным. Стала учитываться всякая голяшка, любая крошка. Орик внесла новшества и в прием гостей. Прежде в дни зимнего забоя покойная хозяйка зазывала к себе весь аул, щедро угощала вкуснятиной до отвала, в этом году ничего подобного не произошло. На этом стали расходиться в разные стороны Орик и аул. А скоро появившиеся неприятельницы Орик стали общаться с Акбилек. Акбилек попыталась похлопотать за двух-трех обделенных соседок:

— Мамаша, что вы делаете? Они и раньше брали у нас эти вещи.

— Не лезь в хозяйские дела! Иди займись своим делом! — отрезала та и отвернулась.

И аул вынес свое язвительное мнение об Орик: «Без нее, побирушки, дом был не богат, ау! Разбогатеть Мамырбаю!»

Все это вызывало в Акбилек еще большую неприязнь к мачехе, в ее душе скапливались непростые обиды. Однажды Сара попросила у мачехи леденец, а та отказала. Что ее подвигло на столь немыслимый поступок — непонятно. Девочка продолжала просить, и Орик разоралась:

— Долго ты будешь ныть туг? Смотри какая! — и ударила девочку по затылку.

Сара расплакалась и побежала к старшей сестре. Акбилек промолчала. Скоро мачеха ни с того ни с сего сильно толкнула Сару, заявив, что девочка испачкала ножками половик. Сара снова разревелась. И опять Акбилек отмолчалась. Через день Кажекен нечаянно задел лампу, она упала, рассыпаясь стеклом. Орик ударила его по плечу и этим не ограничилась:

— Бестолочь! Ой, да чтоб тебе! Что у тебя — глаза выпали, дубина стоеросовая? Чума! —

и поне сла дальше, проклиная и обзывая юношу самыми страшными словами.

Здесь Акбилек, никогда прежде не слышавшая таких кошмарных проклятий, вскипела и не выдержала:

— Что он такого сделал? Что натворил? Как можно так проклинать ребенка… Не стыдно вам перед соседями?

Орик тотчас перебила ее своим воплем:

— Заткнись, ведьма! Тебе-то что? Ты чего влезла! Думаешь, если он мне не родной… Не то что прокляну, право имею и в огонь его бросить, и нет такого человека, кто смог бы меня остановить! Не смей тут заступаться! Пах! Смотри ты, братик ее! — и понесла, понесла.

— Ой-ай, ау! Стыдно ведь! Скажут, жена такого человека… — попыталась сказать еще что-то Акбилек.

Орик заверещала пуще прежнего:

— Ну и что от того, что жена? Я что — позорю его, игрища какие завожу на стороне? Или вру ему? Слава Богу, правая рука у меня чиста, ротик с наперсток! И если я тут, то не сама, по воле Господа. А ты что о себе воображаешь, тасканная-перетасканная. Бог миловал меня, не позволил стать, как ты, русской подстилкой, Боже упаси! — и так мазала грязью, что сунься в ее рот белая собака — вылезет черной.