Что это Мусирали к тебе пристает? — спросил он Аддекея.

— Представления не имею, с чего этот пес слюни распустил, — как можно строже

произнес Алдекей, но не смог сдержать улыбки.

Мусирали, хоть и дожил до седин, был глуп, и обычно Алдекей, жалеючи, не задирал своего рове сника. Бай знал об этом, но ему явно было мало одной комичной сцены, посему сам начал подначивать Мусирали. А тот ничего не понимает. Пришлось байскую прихоть исполнять самому, Алдекей вытянул шею и заговорил:

— Как-то торговал наш Мусирали среди ногайцев всякой мелочью…

Почтенное общество заулыбалось, готовясь посмеяться от души.

— А в то время он уже был сватом Бокету. Бокет человек неразговорчивый: раз сказал, как отрезал. И тоща Мусирали завел себе другого собеседника — Исабая, подвизавшегося толмачом у калмыков. Ну, люди это заметили и в шутку говорят Бокету: «Ваш сват вроде и не замечает вас!» На что Бокет, заложив за губу хорошую порцию насвая, отвечал: «Батыра с батыром вместе увидишь на поле боя; оратора с оратором — на дискуссиях; муллу с муллой — на молитвах; собаку с собакой — у объедков. Что же остается делать бедному Мусирали, как только не приятельствовать с толмачом, хотя тот лает по-калмыцки, но лает и лай другого понимает, не то что мы. Вот и вся разгадка».

Почтенное общество захохотало.

— Ну, дает, ну, дает, ау! Чего он такое несет… Сам-то ты кто? — начал было оправдываться покрасневший Мусирали, как Алдекей, перебив его, завел новую байку:

— В стародавние времена приехал хороший хан в го сти к плохому хану. Плохой хан, недолго думая, и спрашивает гостя: «Е, хан, беременеют ли бабы ваши? Скот ваш обильно ли землю навозит?» Сидевшая в смежной комнате ханша туг же стала тянуть за веревку, привязан­ную к ноге хана. Плохому хану ничего не оставалось делать, как отправиться к супруге. У плохого хана был мудрый визирь. Удивленный поведением плохого хана хороший хан и спрашивает того визиря: «Почему хан ушел? И что означают его слова?» Визирь отвечает: «Когда хан спросил о беременности баб, он хотел узнать о численности вашего народа, а когда интере совался обильностью испражнений вашего скота, то желал узнать о зажиточности вашего народа. А покинул он нас, потому как решил, что вам недоступно понимание его языка». А когда хороший хан уехал, плохой хан спрашивает своего визиря: «Что сказал обо мне хороший хан?» Визирь отвечает: «Он с похвалой отозвался о вас», Плохой хан тут говорит: «У-ай, какая жалость! Рано дернули за веревку, я бы мог еще мудрее что-нибудь сказать!» Поймите и пожалейте нашего Мусирали, не его вина, что он глупости несет. Баба его виновата — ленива.

— При чем зде сь моя баба? Не умней меня…

— Умней или нет, я не знаю. Но вот поленилась она с тобой поехать и некому вовремя веревочку дернуть.

Почтенное общество опять залилось смехом.

Так это или не так, а уже побагровевший Мусирали завопил:

— Тоже умник нашелся!

Однако Алдекей и тут не позволил развить приятелю его столь смелый выпад:

— Приходилось слышать мне, как известный вам Сламбек решил задеть одно духовное лицо — ходжу Жанабила. Тоже знаком всем вам. Сламбек сказал вот что: «Имам… Обсуждался, говорят, один вопрос на высоком мажлисе и один из ученых мулл Ходжа Бахауддин и произнес во время своей речи слово из Небесной скрижали так: «Зулжалал!». Его решил поправить другой ученый, Таптазани: «Неверно говорить «зулжалал», правильней — зал жал ал». Бахауддин заспорил с ним: «зулжалал» — правильно!», задело его, и он предложил: «Давайте посмотрим, как это слово написано на самой ал-Лаух ал-Мах- фуз!» Посмотрели, оказалось: «зулжалал». Тоща Таптазани возроптал: «О Бог! Ведь «залжалал»! Что же, исправлять теперь, что ли?» На что Бог и отвечает: «Ты прав, конечно: «залжалал». Но этот Бахауддин — один из моих самых преданных рабов, не хотелось мне ставить его в неудобное положение, вот я и исправил на Скрижале залжалал на зулжалал». Вот и ответьте мне, ходжа: неужели Бог способен на обман? Ходжа Жанабил ответил Сламбеку так: «Когда умер Велеречивый Казыбек Каз даусгы, подошел святой Бек Мысык и трижды коснулся его тела своим посохом. Собрался сделать это четвертый раз, но тут кто-то схватил его за руку: «Ты что, с ума сошел?» Тогда святой Бек Мысык и говорит: «Зря ты остановил мою руку, ау! Теперь мудрость Казыбека-би передастся лишь трем поколениям от него. К сожалению, наш Сламбек, хотя и потомок Казыбека Каз даус-ты, но родился гораздо позже тех, отмеченных посохом поколений, не умник, .как и я, конечно, но, и дураком не

слывет. Вот деда нашего Мусирали тоже по сох коснулся, но только по голове и со всего размаха, да так, что сын и внук его совсем без мозгов родились…

Почтенное общество обхохоталось.

Мордастый, нечистоплотный, никудышный в партийных делах, прежде всего по причине

своей постоянной продажности, Мусирали — идеальная фигура для насмешек. Приехал он к баю проешь его заставить своего свата вернуть сбежавшую невестку сыну, к тому же дураку.

Позабавившись над Мусирали, бай повеселел и же стом велел одному из смуглых парней взять домбру. Этот придурковатый музыкант изобразил сценку, как казах с узбеком перепевают друг друга, чем еще более развеселил публику. Затем, снова по сигналу бая, придурок ухватился за углы своего чапана и, размахивая полами, раздувая щеки, выпячивая губы, принялся изображать птицу. Подлетел к тем, кто сидел ниже всех, закружил над ними, наскакивал и вдруг высунул над Мусирали то, что болтается у самцов между ногами. Ну туг все просто задохнулись от хохота. Придурок исчез и вернулся переодетым брюхатой русской бабой. «Баба» эта принялась кокетничать с каждым, неся какую-то чушь по-русски, выставляла зад, надавила на спрятанный под подолом пузырь с водой и давай поливать струей гостей. Опять же досталось тем, кто сидел ближе к порогу, а обильней всех, конечно же, был облит «бабьим соком» Мусирали. Сидевшие во главе застолья аксакалы от «бабьего крещения» только отмахались издалека, не в силах от смеха и слова произнести.

Пока развлекались шуточками да прибауточками, заложенные в пятиведерный казан самые вкусные части туши жирного стригунка стали поспевать. Прислуга что-то пошептала на ухо баю, и он отправился в свои покои. Гости вышли проветриться: «Да, ай, презабавно, ай!» — справили малую нужду, постояли, обсудили погоду и вернулись в дом. Ополоснули руки, прополоскали рты.

Мясо подали — хоть завались, половина явно останется без едоков. Но с барского стола отсылать соседям — сплошь работникам бая — не собирались, так уж заведено было у бая. Протягивая руку к блюду с клубящимся паром мясом, Аддекей почти урча произнес: «Как говаривал ишан Токгар: все есть — и что съесть-ю, и что в честь-ю, и где с девицей присе сть-ю!» Болтать-то языком болтал, а запихивал в пасть куски посочнее не меньше других, неутомимо и аппетитно погружавших пальцы в жир, захватывая мясо. Может быть, вынужден был не так часто обсасывать жирные пальцы, но тут ничего не поделаешь — что дозволено обжоре, непозволительно трапезному говоруну. Главное, одной мудреной фразой Алдекей ухитрялся даже с набитым ртом выразить общий восторг: «Что тут скажешь: если бай — то бай!» Сотрапезники, жуя, пыхтя, поддерживали его: «Не сравнить! Да, Бог ему дал!»

Да… Бог ему дал!

У мерина редкий волосом хвост, раздели поровну — два прутика. Выглядит как подпаленный. От того ли, но стоит всегда он с понурой башкой. И гладким хребтом природа не одарила животину. Чуть зазеваешься, ослабив тягу узды, мерин тут же присядет и тянет губы к любой соломинке, пусть даже торчащей из навозной кучи. Мерин костляв, но пузо, между тем, солидно провисает меж тонких, как палки, ног. Корми его, не корми — все без толку: кожа да кости. Кажется, в жилах его течет холодная кровь, уткнется мордой во что-нибудь и дремлет. Глядя на его удрученный вид, люди думали, что бедняга так и народился с поклажей на спине. Самому мерину плевать, насколько он уныло смотрится. Главное, переставлять копыта, а что ему

остается делать, коли на тебе хозяин, а у хозяина стадо, которое непременно желает разбежаться? Неспешный шаг за неторопливым шагом — не поскользнешься. Будь то лед, будь то грязь. И пастух на спине мерина как прикипел, сколько лет с него не слезают, мерин уже и не помнил. Как забыл, что тоже когда-то, давным-давно, был жеребеночком и сам вольно пасся в табуне.

Оттяни мерина кнутом — для него как лизнули, сказывалась привычка непременно отхватывать каждый день порцию ударов по заду от очередного наездника, а по морде кулаком — так это от аульных баб и мальчишек. А не броди где попало! А нравилось ему шататься за сараями и изгородями, в бурьяне найти стебелек и пожевать. А бывало, уходил невесть куда. Отпуская его