шататься неприкаянным, ни статью, ни рысцой никому в глаза не бросается, можно и налог за него не платить. Бывает, заставишь его быстрее двигаться — брюхо бульк-бульк, вот-вот и сам пополам развалишься. Вроде идет ровным шагом, но усевшемуся на него человеку далеко не мило. Чем булькать вместе с ним всем нутром своим, лучше трястись на горбатой арбе. Раз оседлал корову — ходить тебе всю оставшуюся жизнь за коровьими хвостами.

Самое страшное пожелание известно: жену тебе ленивую, мерина под седло и тупой нож. И все же мерин жил себе поживал. Возможно, именно своей поразительной живучестью мерин и приглянулся пастухам, не станем гадать, но как ходил под седлом, так до сих пор все ходит.

И не стоит ломать себе голову над тем, отчего мы так долго расписывали какого-то мерина. Есть для этого повод, и важный. Как известно, у бая Абена гости, сидят за дасгарханом, чай попивают. Именно в это время недоросль Койтеке, взобравшись на мерина, оправился в зас­неженную степь в поисках верблюдов.

Мы все о мерине, о мерине, а между тем есть что-то и в людях от лошаков. Судите сами. Аул потомственных животноводов вдруг берет и доверяет пасти гурт верблюдов овчарам, а те, решив, что верблюды и сами не пропадут, потащились за разбежавшимися во все стороны баранами, и теперь: где верблюда, где овчары? К вечеру принялись совет держать, как им разыскать верблюдов. Надо было кого-нибудь ловкого отправить на быстром скакуне порыскать по округе, они же усадили на мерина Койтеке.

Кто таков, спросите, Койтеке? Сирота, отец с отрочества до самой смерти пас эти отары, мать доила байских коров. С девяти лет до двенадцати Койтеке пас коз, а исполнилось тринадцать — ходил за коровами. Пастухи держали этого бесхитростного отрока в роли мальчика на побегушках: ноги в руки — и бегом. Доставалось, конечно, Койтеке, порядочно, но человечком он был старательным, к тому же знал: ослушается — будет ему от старших чабанов на орехи, поэтому и носился туда-сюда как положено.

Под худой задницей у Койтеке кусок войлока, а под войлоком — костлявый хребет мерина, в руке веревочный кнут с кольцом на кнутовище, на нем самом короткий, трещавший по швам тулупчик, на ногах дырявая обувка из сыромятной кожи. Хочется ему побыстрей разыскать верблюдов, дрыгает ногами и вовсю стегает по крупу мерина. Мерин же себе на уме, для него удары кнута все равно что прогулка вшей. Таков уж наш мерин, ау!

«Ой, тварь! Так тебя!.. В ухо твое!.. Отродье собачье!» — вопит Койтеке и лупит животное и по голове, и по шее, пытаясь хотя бы чуть-чуть ускорить его движение. А мерин, опустив морду, как двигался сам по себе, так и двигается: два шага — бульк селезенкой, два шага — печенью, иноходец, да и только! Что ему крутящийся на нем мальчишка, ишь, как колотит, ишь, как злится, бранится да проклинает, и в полном уже бессилии щипается… Мерин и глазом не моргнет. Подергавшись, подергавшись, Койтеке совсем взмок, руки и ноги повисли в полном изнеможении. Но и теперь не о ставил свои понукания. Наконец, въехав на какой-то холмик, он увидел вдалеке с пяток черных лохматых пятнышек. Туда и направил мерина, опять принявшись бить его по затылку, по глазам. Мерин так и не ускорил шаг, Койтеке лишь переломил об его кости кнут, оставшись с обломком кнутовища в руке. Слез с мерина, принялся искать отлетевшее вервие кнута. Там рыскал, здесь смотрел, да разве найдешь среди высохшей травы размоча­ленную веревку?

С потерей кнута наступила для Койтеке и мерина новая эпоха. В ней окончательно воцарилось торже ство куцехвостой скотины. Назойливые покушения на его жилистые бока канули в прошлое. Долго теперь его шкуре не соприкасаться с мелькавшим мухой предметом. Для Койтеке же грянули непростые времена. Обломком кнутовища с размаха не врежешь по лошадиному тулову, удар выйдет чепуховый. Мерин между тем все замедлял свое перемещение по неровной степи. С таким ходом не добраться до тех пяти видневшихся темных силуэтов. И подрыгивал недоросль на хребте мерина, и ногами сучил, и орал, и материл, бился-злился, все без толку: мерин и ухом не повел. Пришлось идти пешком. Так торопился, что и не заметил, как черная ночь неотвратимо принялась поглощать все пространство вокруг.

К помутневшим горам то взбирался вверх по сопке, то катился по склону Койтеке. Шел трудно, но старался, как мог, удлинять шаг. Грубо сшитая обувка болталась на ногах, подошвы скользили, как на льдистых камнях. И все же, не останавливаясь, шагал, карабкался, плелся все дальше и дальше Вроде как вспотел. Снял потертую рваную шапку и поне с в руке, развязал пояс на дохленькой шубке. Прогулочка — что надо, разогрела его как следует, все тело зудело, на лбу колко выступали капельки пота. Чувствуя, что взмокла вся голова, натянул обратно на нее старый малахай. Так и тащился, переставляя ноги, пока душа держится, ничего не поделаешь. Началась метель. Добро, ни разу и в голову не взял, что идти ножкам придется немерено, не сбился, не заплутал. Не скоро, ох как не скоро, но все же наткнулся он на морду, вытянувшуюся к нему на длинной шее. От неожиданности завопил: «Прочь, рожа, шок!»

«Этот откуда взялся?!» — встревожились верблюды, но затем, разглядев, что перед ними всего лишь пеший мужичок, изумленно и насмешливо забрызгали: «Ыж — ыж!» — и, отвернув шеи, стали стремительно расходиться, встревоженные хрустом дрянного тулупчика Койтеке. Пришлось сбивать их в кучу, плохо — не было среди верблюдов вожака. Вот длинношеие собаки!

Догонишь, станешь разворачивать одного горбатого — другой уже отбежал в сторону, и так замотали они человечка, что в нем едва дух держался. Сбил стадо и погнал: «Пропади вы пропадом, собачье отродье!» Признаться — были у него причины для столь неласкового обращения с верблюдами.

Повернув, Койтеке только теперь осознал тот путь, который он отмахал, ступни были сбиты, кровоточили, каждый шаг давался с болью. Темень, метет. Но другого выхода не оставалось, как хромать дальше, стараясь не потерять обувку на подъеме. Привала не предвиделось, а ноги оледенели, стучали, как деревянные. Лед от ног поднимался по всему телу…

Дрожа и стуча зубами, гонит Койтеке верблюдов к аулу.

В это время почтенное общество объедалось жирным мясом в теплом доме бая, изгалялось над Мусирали, а