В обед он спустился с двумя большими чемоданами.

– Я собрал самое необходимое, – сказал он тихо. – За остальным приеду позже.

Я кивнула, не поднимая глаз. Не хотела, чтобы он видел, как мне больно. Не хотела давать ему это удовлетворение.

– Ксюш, я... –он запнулся, подбирая слова. – Я знаю, что сейчас ты не хочешь меня слушать. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не переставал любить тебя. То, что было с Верой... это другое. Это не отменяет моих чувств к тебе.

Я повернулась к нему, и внезапно ярость, которую я так старательно сдерживала, вырвалась наружу:

– А знаешь, что самое отвратительное, Толя? Ты действительно веришь в то, что говоришь. Ты искренне считаешь, что можно “любить” жену и при этом спать с другой женщиной. Что можно годами обманывать человека, которого “любишь”. Ты оправдываешь себя этим… мол, я всё равно тебя любил, – вместо того, чтобы признать правду.

– Какую правду? – он смотрит на меня растерянно.

– Что ты эгоист, Толя. Что ты всегда думал только о себе. Что тебе было мало одной женщины, одной семьи, одной жизни. Тебе хотелось больше… больше эмоций, больше удовольствий, больше внимания. И ты брал это, не задумываясь о последствиях. Не задумываясь о том, что разрушаешь жизни людей, которые любят тебя и доверяют тебе.

Анатолий стоял, опустив голову, и молчал. А я вдруг поняла, что не чувствую облегчения от высказанных слов. Только усталость… бесконечную, выматывающую усталость и пустоту.

– Уходи, – сказала я тихо. – Просто уходи.

Он поднял глаза, и в них я увидела что-то похожее на отчаяние:

– Это конец? Ты не дашь мне шанса всё исправить?

Я покачала головой:

– Я не знаю, Толя. Сейчас я не могу даже думать об этом. Мне нужно время.

Он кивнул, взял чемоданы и направился к двери. На пороге обернулся:

– Я буду у брата. Звони, если что-то понадобится. И... я поговорю с детьми. Объясню, что виноват я, а не ты.

– Спасибо, – это всё, что я смогла сказать.

Дверь за ним закрылась, и я осталась одна. Впервые за двадцать пять лет я была по-настоящему одна. И это ощущение было странным… пугающим и в то же время каким-то освобождающим.

Я поднялась в нашу спальню, достала из шкафа все фотографии, на которых была Вера, все подарки, которые она мне дарила за годы дружбы, все открытки с её пожеланиями “счастья и любви”. Сложила всё это в коробку, заклеила скотчем и убрала на антресоли. Потом села на кровать и впервые за весь день позволила себе разрыдаться… по-настоящему, не сдерживаясь, давая выход всей боли, которая накопилась за эти сутки.

Я плакала о потерянной дружбе, о разбитой семье, о предательстве, о лжи. Плакала о двадцати пяти годах, которые оказались совсем не тем, чем я их считала. Плакала о себе… женщине, которая была настолько слепа, что не видела измены прямо у себя под носом.

Когда слёзы наконец иссякли, я подошла к зеркалу. Опухшие глаза, бледное лицо, растрёпанные волосы… я выглядела ужасно. Но где-то глубоко в этих покрасневших глазах появилось что-то новое… решимость. Я справлюсь с этим. Я переживу эту боль и выйду из неё сильнее. Ради себя. Ради своих детей. И, может быть, ради того, чтобы однажды снова поверить в любовь.

Глава 4

Прошла неделя с тех пор, как Анатолий ушел из дома. Неделя, которая казалась мне одновременно мгновением и вечностью. Я жила на автопилоте: готовила завтраки для детей, убирала в доме, ходила на работу, отвечала на сообщения коллег, даже умудрялась поддерживать какие-то разговоры. Но внутри была пустота, будто душу вынули и оставили только оболочку, которая механически выполняла привычные действия.

Маша вернулась с медового месяца и, конечно, сразу заметила, что что-то не так. Дмитрий, её новоиспеченный муж, деликатно оставил нас наедине, и я рассказала ей всё. В её глазах отразилось сначала недоверие, потом шок, а затем гнев.

– Как он мог? – воскликнула она, сжимая кулаки. – Как они оба могли? На моей свадьбе!

Я взяла её за руки и мягко сказала:

– Не вини себя за то, что не заметила. Я сама ничего не замечала три года.

Маша покачала головой, глаза её заблестели от слёз:

– Я просто не могу поверить... Папа всегда был для меня... он всегда говорил о верности, о том, что семья – это главное... А теперь...

Я обняла дочь, и мы сидим так, держась друг за друга, пока она тихо плакала у меня на плече. Странно, но в тот момент я чувствовала себя сильнее. Сильнее, чем за всю эту неделю, когда я пыталась справиться со своей болью в одиночку.

– Я поговорю с ним, – сказала наконец Маша, отстраняясь и вытирая слёзы. – Он должен вернуться. Должен всё исправить.