Все это, конечно, замечательно, но где же Дэн Флэттери? Не в гостиной, где стоял стол с закусками, окруженный коренастыми гостями. Не в одной из комнат в глубине дома, плоть до застекленной веранды, где мы обедали в тот день, когда я впервые встретил Эйлин Флэттери Боун. Не на кухне, полной выпивки и выпивших, не в столовой, полной танцоров, скачущих под музыку аккордеониста –морщинистого старика, игру которого сопровождал аппарат, отбивающий ритм, не в очереди к туалетам, не в спальнях на втором этаже, где на кроватях были навалены груды пальто, а группки из двух-трех человек пребывали в нешуточном tete-a-tete, [96] и, наконец, не в библиотеке.

Стоп! В библиотеке. Я уже собирался покинуть эту комнату и выйти наружу – во дворе, похоже, было немало гостей, чем-то занятых в промозглой тьме – когда заметил хозяина дома. Он стоял, прислонившись к стеллажу с книгами по саморазвитию, и с побагровевшим лицом что-то яростно доказывал двум своим двойникам.

Как же побледнело его лицо, стоило ему увидеть меня, хотя ярость никуда не исчезла. Потрясение, казалось, лишь подчеркнуло патриархальную бульдожью решимость Дэна Флэттери. Не извиняясь перед своими собеседниками, он оставил их, проложил путь сквозь гущу гостей, придвинул свое лицо вплотную к моему и проревел:

– Я думал, ты будешь держаться подальше от нее!

– Я хочу с вами поговорить! – выкрикнул я в ответ.

Какими бы мотивами не руководствовался Дэн Флэттери, повышая голос, в тех условиях всем приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

– Ты уже… – начал Флэттери, затем вдруг заморгал, глядя мимо меня, и вскричал: – Это еще кто?

Я обернулся и пояснил:

– Брат Квилан. И брат Лео.

Первый увлеченно беседовал с парой сияющих пышных девиц, а второй с неодобрением рассматривал корешки собрания сочинений Диккенса.

– Ты притащил их с собой? – Он, казалось, не мог поверить собственным глазам.

– Мы хотим обсудить с вами договор аренды, – прокричал я, а затем до моего сознания дошел смысл первой его реплики, и я гаркнул вдвое громче: – ЧТО?

– Я ничего не говорил!

– Что вы сказали?

– Я ничего не говорил!

– До этого! Первое, что вы сказали!

– Я сказал… – Дэн Флэттери замолк и нахмурился, уставившись на меня; очевидно, в его голове только что произошел похожий щелчок. – Вы приехали, чтобы обсудить договор аренды?

– Что вы имели в виду, сказав: «держаться подальше от нее»? Я и так далеко от нее.

– Ты… – Он взглянул на часы (ничего общего с изящными красными циферками на часах Дворфмана, это были чудовищных размеров древние карманные часы с римскими цифрами на циферблате), и заявил: – Пойдем со мной. – Затем он убрал свой хронометр, схватил меня под локоть отнюдь не джентльменским образом, и начал пробивать путь сквозь стену человеческих тел, таща меня за собой, как каноэ на буксире.

Мы пересекли центральный холл и вломились в гостиную, где Флэттери вдруг остановился, вытянул руку (ту, что не сжимала меня мертвой хваткой) и возопил:

– Еще ваши?

Я проследил за направлением, куда указывал его палец, и увидел брата Флавиана, увлеченно дискутирующего с полудюжиной юношей студенческого возраста. Все они, похоже, получали неописуемое удовольствие от этого спора. Чуть дальше братья Клеменс и Декстер с коктейлями в руках вели светскую беседу с несколькими представителями семейства Флэттери.

Дэн Флэттери встряхнул меня за руку, крикнув:

– Да сколько ж вас тут?

– Мы все здесь, – ответил я. – Все шестнадцать.

– Боже милостивый!

И он поволок меня дальше, из гостиной в столовую – брат Перегрин отплясывал там фокстрот под «Почем эта собачка на витрине?» [97] с неправдоподобно блондинистой блондинкой, а брат Эли умудрялся под эту же мелодию плясать манки [98] с девушкой, похожей на типичную фолк-певицу – а оттуда к запертой двери (я уже пробовал ее открыть во время поисков). У Флэттери, впрочем, был от нее ключ. Не отпуская моей руки (кисть уже онемела от недостатка притока крови), он отпер дверь, распахнул ее и втолкнул меня внутрь.

За дверью оказался кабинет – крошечный, тесный и ужасно захламленный. Он напоминал офисы инженеров-строителей в передвижных вагончиках: карты, чертежи и кальки, пришпиленные к стенам и друг к другу; покосившиеся неустойчивые стопки бумаг на столе; разрозненные руководства, как попало набитые в узкий шкаф, и громоздкий кондиционер, так глубоко вдающийся в комнату, что сидящему за столом приходилось все время клониться влево или постоянно стукаться об него головой.

Флэттери закрыл и запер за нами дверь – теперь мы остались в уединении и относительной тишине. Гул и гам вечеринки все еще доносились сюда, но нам хотя бы не приходилось орать, чтобы быть услышанными.