Тем не менее, Флэттери заорал:

– Какого черта ты затеял теперь, сукин ты сын?!

– Не нужно кричать, – сказал я. – Я отлично вас слышу.

– Мало того, – продолжал орать он, – что ты украл у меня дочь, так еще хочешь опорочить меня перед семьей и друзьями!

– Вовсе нет, – возразил я. – Мы понятия не имели, что у вас…

– Да мне плевать, понял? Поливай меня грязью, сколько влезет, эти чертовы дармоеды и так постоянно этим занимаются, мне-то что?

– Никто не хотел…

– Но, когда дело касается моей Эйлин, – он потряс кулаком так близко от моего лица, что я разглядел каждый рыжий волосок, каждую рыжую веснушку и каждый сустав, напоминающий формой и размерами колено обычного человека, – тебе лучше следить за своими словами.

– Нас с Эйлин больше ничего не связывает, – сказал я. – Мы расстались.

– Так она мне и сообщила, – кивнул Флэттери. – Она позвонила и рассказала мне все. – Кулак превратился в указующий перст. – Но ты не выполнил свою часть сделки, – заявил он, – так что не смей являться сюда, будто все улажено. Ты заставил Эйлин поверить, что ее родной отец – двуличный лжец и мошенник.

– Ее родной отец и есть двуличный лжец и мошенник.

– А ты-то кто? Ты разбил сердце моей бедной девочке, ты бросил ее навсегда, и не прошло и чертова дня, как ты вернулся.

– В смысле: «вернулся»? Она же в Пуэрто-Рико.

Дэн Флэттери вгляделся в меня, словно стараясь разобрать мелкий шрифт при тусклом свете.

– Ты сейчас серьезно?

– А в чем дело? – Во мне зародилось смутное подозрение, но мне очень хотелось ошибиться. – Она ведь не здесь, правда? Как она может быть здесь? Она же осталась в Пуэрто-Рико.

– Нет, сейчас ее здесь нет, – сказал Флэттери, и я вздохнул с облегчением (и сожалением). Затем он взглянул на часы и добавил: – Но она появится меньше, чем через полчаса.

Я потерял дар речи. Я отшатнулся к креслу, заваленному бумагами и книгами, опустился на всю эту груду и молча вытаращился на угрюмое лицо Дэниэла Флэттери.

Шрифт стал гораздо крупнее, а свет – ярче; теперь он мог меня прочитать.

– Черт возьми, о чем ты только думал? – сказал он. – Ты создаешь все больше и больше проблем.

– Я же вернулся в монастырь, – сказал я.

– И, черт побери, лучше бы тебе там и оставаться.

– Но почему она возвращается?

– Она расстроилась, – объяснил Флэттери, – после того, как ты ушел от нее, ублюдок. Поэтому она взяла билет на ближайший рейс. Альфред Бройл встречает ее в аэропорту Кеннеди; наверное, уже забрал.

Альфред Бройл. Неужели это то будущее, что я ей оставил?

– О, лучше мне убраться отсюда до ее приезда, – сказал я.

– Тебе лучше убраться отсюда прямо сейчас. И всей твоей братии.

– С договором аренды, – уточнил я.

– Нет! Черт возьми, я же объяснял тебе по телефону, в каком я положении…

– Да, я помню, – сказал я. Внезапно обретя силы и уверенность, я поднялся с кресла и подошел к нему со словами: – Вы умеете делать деньги, у вас имеется другой бизнес, и вы знаете, что выкрутитесь. И вы отдадите договор аренды. Не из-за Эйлин, и не потому, что мои друзья болтают с вашими друзьями и все такое. Вы отдадите мне договор аренды, потому что так будет правильно, а иначе – неправильно.

– Чушь собачья, – бросил он.

Я ничего не ответил. Я просто стоял, глядя на него, а он глядел на меня в ответ. Не знаю, прав я был или нет, но наступил момент истины – и это все, что мне оставалось. Я больше ничего не говорил, потому что все уже было сказано.

Наконец, Флэттери первым нарушил молчание, заговорив чуть спокойнее, чем прежде:

– Тебе лучше уйти. Эйлин скоро появится.

– Эйлин не имеет отношения к делу, – ответил я, с удивлением осознав, что говорю чистую правду. – Есть только вы, я и договор аренды. И это все.

Флэттери сдвинул брови.

– Ты? Почему именно ты, черт подери? Что в тебе такого особенного?

– Я заноза у вас под кожей.

– Выражайся ясней.

– Нетрудно обмануть некую безликую группу людей, – сказал я. – Это как сбросить бомбы с высоты, не видя, на кого они упадут. Но сейчас два человека – вы и я – стоят лицом к лицу, и вам придется держать передо мной ответ.

Дэн Флэттери погрузился в продолжительное раздумье, и разные эмоции сменялись на его лице: некоторые откровенно бурные, другие не столь выразительные. Внезапно он отвернулся от меня и протиснулся за стол, в кресло – я заметил, как он привычно наклонил голову влево. Придвинув к себе планшетку с листом белой бумаги, он сказал: