Я снова и снова прокручивала в голове сегодняшнюю ночь. Каждое его слово, каждую паузу, каждый взгляд – как будто если бы я нашла тот самый момент, когда всё пошло не так, смогла бы отмотать время назад.

Но было поздно. Всё уже сломано.

Я до хруста сжимала телефон, словно он в чем-то виноват. Написать? Извиниться? Сказать, что он мне дорог, что я не хочу его терять, что… что я готова сделать вид, будто ничего не было?

Но это же ложь.

Я помнила. Он помнил.

Боже, что я наделала… Сама ведь спровоцировала Сашку!

Мы это сделали. И теперь я не могла дышать.

– Бать, я конкретно облажался. Полинку жаль…

Похоже, с нашей дружбой покончено: теперь мы просто два чужих человека с грязным секретом, повисшим между нами.

Тем более, он обсуждал это с отцом! Как мне теперь смотреть Кириллу Александровичу в глаза? А может для них вообще в порядке вещей обсуждать подобное?

Я тяжело сглотнула. Не получалось избавиться от тошноты. С той самой секунды, как я услышала часть их разговора, не могла отделаться от противного металлического привкуса во рту.

Я разрушила нашу многолетнюю историю ради нескольких минут пьяной близости, даже не подумав о последствиях…

Разумеется, Сашка обо всем пожалел. И меня, в том числе. Какое благородство!

Вернувшись в корпус роддома, я в окно увидела Воронова. Он в одиночестве стоял посреди парковки, с задумчивым видом потягивая кофе.

Палец замер над кнопкой вызова на телефоне. Коснувшись ее, я одернула руку, а потом снова дотронулась. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно было услышать сквозь хлипкое стекло.

«Просто нажми. Скажи, что тебе нужно поговорить. Скажи, что...»

Но что? Что я хотела услышать?

Я глупо хихикнула – нервный, рваный звук, больше походил на всхлип, когда я увидела, как Саша решительно двинулся ко входу в приемный покой, наверняка, тоже меня разыскивая.

Я должна была все исправить, хотя бы попытаться…

Вдруг поблизости хлопнула дверь. Я замерла, чувствуя, что он меня заметил.

Он пришел.

Не успев ни сбежать, ни придумать хоть что-то вразумительное – я просто обернулась, сталкиваясь с пристальным взглядом Александра.

– Полина? – голос у него был глухим, будто заставлял себя через силу.

Ну, еще бы…

– Саш, надо поговорить, – кивая на скамейку в дальнем углу, я почувствовала, как все у меня внутри сжимается в один тугой, болезненный комок.

– Да, – Воронов нервно провел рукой по лицу, следуя за мной.

Усевшись рядом, между нами повисла неловкая тишина. Ладони Сашки были сжаты в кулаки, мои лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что белели костяшки.

– Поль, мне нужно столько всего тебе сказать… Выслушаешь? – лукавая улыбка.

Я догадывалась, что он скажет – «Мы с тобой дружим столько лет», «Ты ведь понимаешь, что со дня на день я улечу…», «Забыть обо всем будет самым верным решением».

Я вдруг поняла, что мне больно.

Не просто щемило где-то внутри, а резало по живому, будто кто-то без анестезии разрывает мне грудную клетку.

Потому что я любила его.

Не «как друга». Не «иногда». А всегда.

Даже когда злилась на него, даже когда смеялась над его не самыми смешными шутками, даже когда он спал на моем плече после очередного жаркого свидания или приползал весь в кровавых ссадинах после какой-нибудь бессмысленной драки…

И теперь мне нужно было выбрать: солгать и сохранить хоть что-то... или потерять все. Открыв рот, из меня порывисто вырвалось.

– Можно, сначала я скажу? То, что между нами было, большая ошибка, Саш. Катастрофическая… Просто…мы немного запутались. Давай не будем усложнять, ладно?

Опустив голову, Саша сделал глоток кофе, и я заметила, как дрогнула его рука.

Мне же хотелось схватить его, прижать к себе, сказать, что все это – ложь. Но вместо этого я лишь крепче сжала свои пальцы на коленях, пока ногти не впились в липкую кожу.

– Это было…нелепо. Мы выпили, заигрались, – тихо продолжила я. – Тем более, помнишь про наш уговор? Все, что произошло в той палатке, останется в палатке. Обещаю, что не расскажу ничего Агате. А ты Женьке не говори… Ну, и моим родственникам. Сам понимаешь… – меня окончательно понесло не в ту степь.

Саша выдохнул, будто только этого и ждал.

Его плечи опустились – с облегчением.

Глаза друга детства резко впились в мое лицо. В них читался шок, даже что-то испуганное, почти паническое. Я выдавила из себя фальшивую полуулыбку, несколько теряясь от подобной реакции.