Мама: Я в магазине. Можешь устроить допрос позже? Если заглянешь сегодня, приготовлю ужин.

Чувствуя странную потерянность, я понимаю, что моё нынешнее состояние не позволяет мне встречаться ни с одним из родителей. Любопытство подпитывает мою потребность в новых ответах.

Сегодня не смогу. Завтра, договорились?

Мама: Конечно. Люблю тебя. Раз уж я свободна от готовки, скажи отцу, чтобы захватил с собой китайскую еду.

Будет сделано. Целую.

Я снова пишу ей, пока нарастающее чувство вины сжимает сердце.

Я люблю тебя, мама.

Мама: Я тоже тебя люблю. Кстати, если тебе интересно, ты стоила тех шестнадцати часов адских мук, но именно поэтому у тебя нет братьев и сестёр.

Сердце согревается, когда я вспоминаю историю о том, как мама мучилась, рожая меня, а её финал этой истории – лучшая его часть. Сколько бы раз я ни слышала и ни запоминала то, что она каждый год называет «нашим днём», я не так хорошо знаю историю отношений родителей. Я никогда особо не вникала в это по–взрослому. Раньше, когда эта тема поднималась, я всегда изображала типичную реакцию «фу, влюбились». Теперь я жалею, что не слушала внимательнее. Сейчас любой посторонний, постояв рядом с ними несколько минут, увидит, что они глубоко любят и уважают друг друга. Это очевидно.

Так почему же это открытие так сильно на меня повлияло?

Почему инстинкты подсказали мне солгать ей, и не только потому, что это не тема для обсуждения в смс?

И даже так: почему мне так страшно прямо спросить моего отца, который, как ни крути, является самым надёжным источником?

Пока я пытаюсь убедить себя саму, меня пугает то, о чём говорит моё нутро – отец не стал бы скрывать эти отношения, если бы сам не хотел этого.

Одно дело – просто бывшая. Совсем другое – бывшая, которая вышла замуж за всемирно известную рок–звезду.

Мама наверняка знает. Должна знать. Не может быть, чтобы они не обсуждали бывших. Все пары рано или поздно это делают, правда?

Папа до боли прямолинеен – некоторые сочтут это недостатком, но черта, которую я с гордостью унаследовала. Несмотря на это, во мне кричит та самая журналистка, которую он во мне воспитал, – она рвётся пройти через холл и потребовать ответов. Но это не чужая история. Это проверка фактов его личного прошлого, и именно это заставляет меня трусить.

Не говоря уже о том, что эти старые письма заставляют меня сомневаться в подлинности начала отношений моих родителей – такого скоро после его душевной раны – и придирчиво изучать хронологию.

По моим подсчётам, мои родители поженились через год после знакомства. Всего несколько месяцев назад они отпраздновали двадцать третью годовщину. Вопрос о моей законности – глупость, ведь я появилась на свет через несколько месяцев после их свадьбы, сувенир, созданный ими за месячный медовый месяц.

Тревожит же меня то, что, читая, я остро ощущала связь между Стеллой и моим отцом. Я уверена: если бы я прочла больше – особенно пик их отношений – я почувствовала бы это ещё острее, на физическом уровне. Боюсь, это будет преследовать меня, если я не узнаю всю историю.

Просто спроси его, Натали. Он в двух шагах!

Но та ноющая боль, которую я испытываю как свидетель, прочитав всего лишь дюжину писем, не позволяет мне сделать это.

Я просто случайно открыла ящик Пандоры – ящик, который мне не принадлежит, который я не имела права открывать.

Не в силах сопротивляться искушению вернуться к ним, я провожу пальцем по экрану, задерживаюсь над значком корзины и снова перевожу взгляд на отца. Смятение, гнев за него и любопытство борются в моей голове, пока я убираю файл от корзины и решаю скрыть переписку в папке на рабочем столе, прежде чем закрыть окно.

Через меня течет нервная энергия, в животе все переворачивается. Я окидываю взглядом шумное, недавно отремонтированное помещение склада, которое папа переоборудовал в новостную редакцию, когда начинал газету. Небольшое пространство склада обрамляет П–образная линия кабинетов руководства, один из которых я занимаю с прошлой весны, когда окончила университет.

В центре зала, который папа прозвал «болотом», рядами стоят столы колумнистов. Пробегаю глазами по рядам и останавливаюсь на Гербе, ветеране «Austin Speak», одном из первых, кого нанял папа. Сейчас ему под семьдесят, и он работает неполный день. Можно с уверенностью сказать, что сейчас он скорее неотъемлемая деталь интерьера, чем важная часть газеты. Но тогда он был здесь и, несомненно, был свидетелем отношений Стеллы и моего отца.

Я резко встаю, без малейшего понятия, как я буду к этому подступаться, и делаю шаг к двери своего кабинета, как вдруг папа замечает мое движение краем глаза и замирает напротив, через «болото». Он смотрит на меня, его губы растягиваются в фирменной улыбке. Я не успеваю взять себя в руки, и его брови сдвигаются, когда он видит мое выражение лица.

Держись, Натали. Спокойно.

Изо всех сил стараясь скрыть внутреннюю борьбу, я пытаюсь изобразить ободряющую улыбку, но понимаю, что уже поздно. Черты лица отца искажаются беспокойством, когда он беззвучно произносит: «Всё в порядке?»