Дышу часто от переизбытка эмоция. Руки потряхивает, когда касаюсь дерева, ткани, пальцами обвожу жемчужины на ожерелье.

— Гриша сам заказывал, чтобы переделали тут все. До этого была типичная мужская гардеробная. Скучно и скупо.

Прыскаем обе. А потом начинаем смеяться.

— Я хочу, чтобы ты тоже почувствовала, что значит, когда мужчина тебя любит. А Гриша меня любит. Я знаю. Каким-то хреном я это чувствую. Это… — замолкает, подыскивает слова. А меня такое чуткое тепло в сердце расцветает. За Куколку, — это как кнопка вот здесь, — показывает на область сердца. Он на нее нажимает, и я чувствую это давление.

У меня от ее слов мурашки вдоль позвоночника разбредаются. Куколка так четко объяснила все, что я испытываю.

И правда, кнопка в груди.

Нажимаешь на нее и влипаешь в человека.

“Я влип в тебя, Нинель” — твердит голос в голове.

— Гриша мне предложение сделал.

Мы сидим на полу гардеробной в полной тишине.

— Это же чудесно, Куколка!

— Да, с карьерой танцовщицы покончено окончательно, — отряхивает ладони друг о друга.

— Но ты не грустишь, я смотрю, — подталкиваю ее в плечо.

— Мне будет не хватать девчонок. Мы же и правда как семья там были. Музыка, ты знаешь, как я люблю ее.

А я вот мечтаю никогда не переступать порог таких клубов. Вчера, когда Олег ушел после завтрака, я отчетливо осознала, словно поставила долгожданную точку в последнем предложении книги. Осознала и приняла.

Я не вернусь в клуб. Ни под каким предлогом.

— Пригласишь на свадьбу-то?

— Конечно. Я уже все придумала. Аленка будет кольца нам выносить.

Киваю. Дочке точно понравится эта идея. Предвкушаю ее восторг, когда дойдет очередь выбирать платье, прическу.

А Олег… он пойдет со мной?

Мне хочется их познакомить. Куколка единственная, кто была на его стороне, даже после того, что произошло.

Мы просидели еще какое-то время в тишине. Я разглядывала ее наряды — их значительно прибавилось — Куколка о чем-то думала. Немного грустной она стала, что-то ее тревожит.

— Эй, ты чего? У тебя свадьба на носу, а ты надумала грустить?

Помогаю ей подняться, и мы выходим из спальни. В воздухе пахнет чем-то вкусным. Яблочным пирогом.

Мой любимый.

Надо сфоткать и отправить фотку Олегу. Интересно, что он ответит. И ответит ли вообще?

— Мы хотим забрать ребенка из детского дома, Нинель, — сознается. Торможу на первой ступени лестнице, чуть не падаю от резкого движения.

Это неожиданно. Настолько, что язык прирос к небу, а глаза мечутся из стороны в сторону, изучаю лицо Куколки. Не могла же она так пошутить? Если это так, то шутка глупая и мерзкая.

— П-почему? — слегка заикаюсь. Все еще думаю над словами. Тема очень острой кажется. От нее такая тяжесть в солнечном сплетении, пополам сгибает и сдавливает.

— Я люблю детей, Нина.

Куколка первый раз обращается ко мне настоящим именем. В горле какой-то ком образуется и с каждой секундой обрастает слоями.

— Но вы же можете сами, — скользко так между нами. Любое движение и сорвемся, ломая кости.

— Не можем, Нина. Я не могу иметь детей.

Вижу, как слезы заполняют ее глаза. Подбородок подрагивает, и Куколка закусывает губу. Силится сдержаться.

Тема настолько болючая для нее, что лучше прокусить до крови губу, нежели показать свою беззащитность и уязвимость.

— Почему? — приглушенно спрашиваю.

— Издержки молодости.

Куколка медленно спускается по лестнице и заламывает пальцы так, чтобы это оказалось незамеченным.

Бесполезно. Я вижу все. Ее горе ясное и отчетливое, сидело внутри долго, росло, множилось.

— А Григорий?

— Он все знает, конечно. Я долго решалась ему это сказать. Ты не представляешь, какого это признаваться своему мужчине в том, что не сможешь родить ему ребенка. Это… хуже только потерять этого мужчину.

— Куколка, я даже не знаю, что тебе сказать. Правда. Я сочувствую тебе.

— Все нормально. Григорий сказал, что своих у него уже есть двое. Взрослые девчонки. Пора помочь мальчишке.

— Так вы уже знаете, кого хотите усыновить?

— Да, — тихая улыбка, — мальчик. Его зовут Ваня и ему 6 лет. Я…, — голос дрожит, руки трясутся. Это состояние перебрасывается на меня как вирус. Слежу за ее движениями маниакально и саму начинает трясти. Щеки мокрые от слез. Они падали бесшумно, — я тебе сейчас фотографию покажу.