И я раздражаюсь.

— Да какая теперь разница?!

— Не глупи. Ты сдашь экзамены и поступишь. Да? — требовательно смотрит.

— Я не знаю, — выдыхаю беспомощно.

Вступительные, универ, студенческая жизнь — все стало таким пустым.

— А я знаю. Ты поступишь, будешь учиться, и все у тебя будет хорошо. Нужно просто немного потерпеть и постараться, и все у тебя будет хорошо, — Саша берет меня за пальцы и переносит мою руку себе на колено, накрывает своей. Руки у нас обоих ледяные и какие-то скукоженные. Я больше не чувствую тепла. — Пообещай мне, что ты будешь стараться, что не опустишь руки. Жень? — Саша пожимает мою кисть.

— Ладно. Обещаю, — не без труда и очень неуверенно вывожу. — Я постараюсь, ведь ты просишь, — с такой формулировкой звучу чуть тверже. — Саш, давай я все-таки буду свидетелем? Я все расскажу им, Саш… Все, что надо. Я скажу все, что угодно! — выпаливаю в сердцах.

— Это ничего не изменит, поверь. Ни для мамы, ни для меня. Маме еще хуже станет. Но спасибо за смелость.

Я болезненно жмурюсь.

— Какая смелость, Саш?! Я не хочу, чтобы тебя посадили! Это… это же несправедливо!

— Это справедливо, — возражает он непоколебимо. — Я совершил преступление и должен за это ответить. И если бы Стас был жив, он бы тоже сел, потому что он тоже совершил преступление, — проговаривает с мрачной решимостью.

Понимаю, что бесполезно его уговаривать.

Саша сам себя уже осудили и приговор назначил. Пожизненный.

— И на сколько тебя могут посадить? — спрашиваю, начиная тихонько плакать.

— Маринин отец говорит, что дадут где-то восемь. Через четыре выйду. Он сказал, поможет с УДО.

— Четыре го-ода… — с протяжным стоном выдыхаю.

По щекам катятся слезы, и я всхлипываю.

— Жень, не плачь… Женя… — Саша заводит руку мне за спину, крепко прижимает к себе и медленно покачивает, повторяя: — Ты не виновата… Ты не виновата… Ты не виновата…

Это была последняя глава из прошлого...

Евгения

— Он тебе… нравился? — спрашивает Саша, при этом транслируя не совсем понятные мне эмоции.

Он не удивлен, не разочарован…

— Нет, — спешу вытолкнуть. — Ничего такого. С чего бы ему мне нравиться? — усмехаюсь даже. — Ты же сам помнишь, как мы мило общались.

— А ты ему — да, — убежденно вкручивает Саша. — То есть… Это было больше, чем очевидно.

— Не для меня, поверь, — возражаю. — Я себе по-другому мужское внимание представляла и представляю. Совсем по-другому. Сейчас уже, да, понимаю, конечно, что скорее всего так оно и было. Но не тогда. Тогда я каждый раз не знала, чего от него ожидать. Поэтому, когда он появился в разгар выпускного, я сразу напряглась. Я с Максимом танцевала, и тут в спортзал он заходит… — я умолкаю и прерываюсь на вздох, чтобы собраться с мыслями. — Он… Он… — ловлю себя на том, что не могу произнести имя Ерохина. О мертвых ведь либо хорошо, либо ничего… Тем более на ночь глядя. — Он Максима позвал на улицу, — продолжаю несмело, — они ушли курить, и потом Максим больше меня не приглашал. Не то, чтобы я прямо горела желанием, но мы с ним весь вечер танцевали, а тут он начал меня, как будто, игнорировать или обиделся. Я так и не поняла.

— Стас постарался?

— Видимо.

— Пойдем на балкон? — предлагает Саша.

Он берет меня за руку прежде, чем я поднимаюсь, и ведет за собой. У двери я оглядываюсь на сына.

Мишке четвертый год пошел, а я все никак не перестану проверять его во сне чаще, чем нужно.

С кроваткой проще было. Я ее двигала к своему дивану и спала спокойно до утра. А теперь у Мишки отдельное спальное место. И он как-то за пару дней научился один засыпать, а я все никак не привыкну к мысли, что он подрос, то он взрослеет, что однажды настанет момент, когда он вообще сможет обходиться без меня.

На улице тихо. Над кронами высоких кленов ярко светит луна.

Я думала, что Саше нужно снова покурить, но он даже сигареты свои не взял.

Мы встаем рядом.

Я опираюсь локтями на деревянные перила и переминаюсь с ноги на ногу.

— Он напаивал тебя? — Саша сам побуждает меня продолжить разговор.

— Нет. Ты знаешь, я не употребляла ни до того вечера, ни после… А тогда… Я себе такой взрослой казалась, смелой… В ту ночь. В общем, не знаю, как объяснить, но я не чувствовала себя собой. И мне это нравилось. Не быть собой. Не быть белой вороной. Ну и все вокруг выпивали при родителях, при учителях, — пытаюсь восстановить в памяти свои ощущения от того вечера и вдруг перескакиваю на целых три года вперед. — Дед как-то на Новый год купил бутылку шампанского, — вспоминаю наш с ним последний Новый год. — Я как раз Мишу кормить закончила. Деду нельзя было — сердце. Он мне налил, и меня даже от запаха заколотило, — сообщаю совсем некстати.

— Триггер, — отзывается Саша.

— Что?

— Что-то из прошлого, импульс, спусковой крючок, что-то, что вызывает очень сильные эмоции, — поясняет он. — Я читал про это. В школе столько не читал, сколько в колонии, — добавляет с горькой усмешкой.

— Наверное, это оно… — соглашаюсь и тоже мрачно шучу: — Так что алкоголизм мне не грозит. Я надеюсь. — Мы оба молчим. Я витаю в своих мыслях. Саша больше ни о чем не спрашивает и не торопит меня. И я набираюсь сил, чтобы вернуться к тому, что начала, потому что не люблю бросать начатое. Луна завораживает. Не могу отвести от нее взгляда. Холодный свет небесного тела словно вытягивает из меня то, что я, как считала, навсегда глубоко в себе закопала. — Он тоже был не таким, — проговариваю, с трудом выбираясь из гипнотического оцепенения. Моргаю и смотрю вниз. — Нас обоих будто подменили в тот вечер. Вроде, ничего такого между нами не происходило, но как будто — новые люди. Его позвали к нам за стол. Я сначала как на иголках сидела, а потом… — пожимаю плечами. — Мы начали разговаривать. Общаться... будто с чистого листа. Он что-то спрашивал, я отвечала.