Потом была ночь, и в прозрачнейшем небе переливались чистейшие звезды. Где-то во тьме журчала вода. Трава шелковисто обнимала спину, воздух был насыщен ароматом ночных цветов. Белокурая, утомленная нами до полного непотребства, спала, рассыпав волосы по моим ногам, часть нимф разбежались, часть — сменились, наяда капризно требовала, чтобы ее отнесли обратно в водоем; лежащий на спине, заложив руки за голову, Хеймдаль отстраненно предложил ей, чем занять ротик, наяда грубо отказала ему, подумала и все же приняла предложение: так уж они устроены, Пан долго и старательно выводил породу. Я обнимал невидимую в темноте нимфу и тихо радовался, что она не пытается меня распалить.

— Огня, — негромко приказал Хеймдаль, и в кронах деревьев засветились разноцветные фонарики, залив поляну ненавязчивым светом.

— Фрукт, — ухмыльнулся я и слегка удивился, когда ко мне наклонились ветви ближайшей яблони. — Мне нужны витамины, — объяснил я ухмыляющемуся Хеймдалю, сорвал яблоко и с хрустом вгрызся в сочную сердцевину.

— Минет моему другу! — провозгласил ас.

— Отвали, — добродушно отмахнулся я.

— Наконец-то Локи заговорил нормально. А то вот смотрел на тебя и думал: что же это делает с нами одиночество и воздержание.

Я хмыкнул.

— Не, — балагурил Хеймдаль. — Я сделаю тебя прежним.

Я зевнул:

— Оставь. Если бы я хотел быть Локи, я бы не устроил Рагнарек.

— Но и Хонсу ты оставаться не хочешь.

Я вздрогнул: не ожидал от него такой проницательности, — нацепил на лицо непонимающее выражение и повернулся к нему. Хеймдаль иронично, как весь вечер, смотрел на меня и наглаживал наяду по ритмично двигавшейся головке:

— Одем была в моем ареале.

Я подскочил. Сердце гулко билось о ребра.

— Давно?

— Недели три назад.

— А что ж ты раньше?..

— Да разве ж тебя найдешь? — развел руками Хеймдаль. — Кроме того, я сам недавно узнал.

Я уже был на ногах и нетерпеливо топтался:

— Пойдем скорее!

— Подожди, — заявил Хеймдаль. — Я должен сначала кончить: прерванный половой акт ведет к импотенции.

Он злорадно улыбнулся и закрыл глаза.

3. Прикосновение

Мегаполис, ночь, россыпи электрических искр. Теплая городская зима: тротуары, припорошенные снегом, прохожие без головных уборов — не зима, так, дань традиции. Он сидит в темной комнате и глядит в окно на то, как человечество готовится вступить в следующее тысячелетие. Электрики монтируют надпись над дорогой, замыкания рождают букеты искр на фоне ночного неба. В этих приготовлениях есть что-то языческое.

Человек закуривает сигарету, тлеющий кончик умиротворяет. Медленно извиваются белесые змейки дыма. Он смотрит, как они клубятся и переплетаются в воздухе, на миг складываясь в фигуры, и в них он узнает образы мучивших его снов. Он не помнил их наутро, но просыпался измотанный, как после бессонной ночи, однако весь день его тянуло погрузиться в них вновь, лихорадочный огонь переворачивал его внутренности, не давая покоя, пока светит солнце. Уже месяц их нет, и вначале он не находил себе места, хоть что-то в закоулках души восторженно вопило: «Спасен!» — у него было чувство, будто он лишен чего-то запретного, ему не предназначенного, гораздо большего, чем он, но коснувшегося его ненароком своим крылом. До этих снов смысла в его жизни не было, да и сны не несли в себе смысла, но они делали так, что смысл становился не нужен. Они медленно убивали, но дольше них и не стоило жить. И вот сейчас, с уже притупленной болью утраты, он напряженно вглядывался в табачный дым, стараясь припомнить хоть что-нибудь из тех снов, и некоторые изгибы заставляли сладко ныть его сердце, другие оказывались преисполнены такого эротизма, что его мошонка сжималась, но память не возвращалась никак.

Сегодня прижало сильней, чем обычно. Хотелось выть или выброситься из окна прямо на высоковольтную сеть, с которой работали электрики.

«Мне нужно к психоаналитику», — вдруг остро понимает он. Только так он может сохранить свой разум. Он встает и, не зажигая света, надевает пальто, шарф, шляпу. Он забывает запереть за собой дверь. Шагает по улицам среди десятков себе подобных, и это немного успокаивает его. Поземка ласкает его ноги, электрический дождь разбивается о поля его шляпы. Люди улыбаются вокруг, они — ноги прогресса, мерно вступающие в следующий век, за порог неизвестного, и с ними туда текут реки автомобилей и импульсы компьютерных сетей. Но ему нет до этого дела. Он все дальше выпадает из реальности. Отсветы реклам играют на затянутом смогом небе, но под его ногами — лунная дорожка, которая ведет его к цели. Он знает, где искать психоаналитика, хотя и не может сказать, откуда у него это знание.

Чуть в стороне от центра города, где машин поменьше, а одежда на прохожих победнее, в просторной витрине светится неоновая ладонь с прочерком судьбоносных линий. Человек уверенно входит в стеклянные двери. Из-за прилавка, заваленного амулетами, пучками трав и перьев, засохшими кроличьими лапками и чудодейственными порошками, на него мутно взирает напудренная полная женщина. Магазинчик освещен трепетными огнями десятков свечей. Он берет одну из них и проходит за прилавок к двери, ведущей во внутренние помещения. Женщина не возражает ему.

Человек проходит коротким коридором, освещенным тусклой желтой лампочкой без плафона. Свеча как будто не нужна, но с ней уютнее, и человек терпит стекающий на пальцы воск. Он поднимается короткой скрипучей лестницей к темно-синей двери. Словно из толщи дерева, проступает символ «анх». Сердце человека пропускает удар, и он толкает дверь. Легкий сквозняк тушит свечу. Человек косится на огарок и, протягивая его перед собой, как меч, входит в темную комнату. Дверь со стуком захлопывается позади него.