Волосы танцующей красавицы, черные, отливающие синевой, украшали жемчужные нити бус, золотые знаки луны и солнца, золотые розетки на висках. Прелестное лицо с насурьмленными и неестественно огромными глазами выражало то радостное торжество, то печаль, мольбу и страдание.

Нуньеш едва опомнился от сказочной красоты танцовщицы, от самого сказочного зрелища священного танца. Альвариш и Машаду, с трудом переводя дыхание, тоже глядели оторопело. Молодой индус, сложив ладони, произнес несколько раз: «Девадаси…»

— Что он говорит? — шепотом спросил Нуньеш у Машаду.

— Ну, вроде того… божественная танцовщица или танцующая богиня… Я верно не знаю.

Тревожно рассыпались глухие и гулкие перестукиванья барабанов, недобро отдававшиеся среди стен и колонн. Струны звенели где-то долгими скользящими стонами, дрожа, вибрируя и вдруг обрывая звук. Барабаны учащали удары, а прекрасное тело танцовщицы каждым движением, каждым мускулом отвечало на их учащавшиеся ритмы. Иногда ее тело как будто начинало струиться — так плавны и незаметны были переходы от бешеной страсти к медленной вкрадчивой неге ее движений. Танец продолжался долго, и Нуньешу казалось, что от накала чувств он начинает задыхаться.

Вихрь движений, быстро раскачивавшаяся и внезапно окаменевшая, как статуя, фигура Девадаси… На красных губах танцовщицы играла дерзкая улыбка… Резко и пряно пахло курительными палочками, светлый дым от курений стелился над плитами пола или завивался спиралью вокруг тела жрицы, увлекаемый ее стремительным вращением.

Танец длился долго, к его музыкальному сопровождению присоединился высокий и напряженный мужской голос. Своими быстрыми руладами и острыми выкриками он словно подстегивал танцовщицу. Она уже как будто не танцевала, а металась по освещенному квадрату в центре храма с обезумевшими глазами. Вдруг упала навзничь, светильники погасли, в одно мгновение исчезли лампады на стенах, в гулкой тьме раздалось грозно затихающее шипение — как от уползающей огромной змеи…

— Все, пойдемте скорей, — произнес Машаду.

Португальцы следом за Раджабом молча спустились по узкой каменной лестнице. Крадучись, вышли из храма. Друг за другом нырнули в заросли кустарника. Совсем близко раздался чей-то болезненный вскрик. И снова странная тишина. И опять неподалеку крик и будто бы зов о помощи…

— Что там такое? — встревожился Альвариш.

Раджаб что-то быстро проговорил.

— Он говорит, что жрецы убивают тех ослушников, которые не должны были видеть танец Девадаси, — сказал Машаду.

— Почему они нас не тронули… пока? — вглядываясь в темноту ночи, удивился Альвариш.

Машаду пошептался с Раджабом и объяснил:

— Мы молимся изображению святой Девы Марии с младенцем Христом… По их понятию, это Девадаси с Кришной… И даже на слух получается похоже… Нам можно входить в храм.

Теми же переулками, какими пришли, они обогнули храм и не меньше часа добирались до спящего, беззвучного базара, до торговой лавки португальской флотилии. По дороге исчез Жоао Машаду. Молодой индус сложил ладони, поклонился.

Из темноты приблизились два стражника в индийских чалмах, с пиками наперевес. Раджаб поговорил с ними, они отступили.

Альвариш трижды стукнул в дверь.

— Во имя святой Троицы, откройте.

— Кто там?

— Свои.

Дежуривший солдат открыл им и снова задвинул железный засов. Нуньеш и Альвариш скинули плащи, нашли свое место для отдыха.

— Про то, что мы видели, лучше не рассказывать никому, — шепнул Нуньеш Альваришу.

— Особенно дома, в Португалии… Если мы возвратимся, конечно.

Ссора и месть

Португальские матросы выносили на продажу одежду и принадлежащие лично им безделушки, чтобы купить хотя бы горсть пряностей. Покупали пряности больше для того, чтобы представить их в виде доказательства, подкрепляя дома рассказы о славном плавании в Индию.

Впрочем, Индия разочаровала матросов.

— Вот так чудеса, — говорил боцман Алонсо, — мы верили, будто тут золото можно грести лопатой. А всякие пряности, думали, растут, как у нас в Португалии бурьян у дороги.

— На самом деле, — подхватил матрос Дантело с «Сао Габриэля», — пряности, а тем более золото и драгоценные камни, из простых людей тут никто и не нюхал. Всё в руках богачей — мавров, индийских чиновников, военных начальников и купцов.

— Конечно, у мелких торговцев мы купим имбирь или гвоздику по горсти. Жалованье от короля осталось семье. Вещей, годных для обмена, почти нет никаких. Так что наши матросы тут не разживутся.

Португальцы бродили по городу, видели нищих бедняков, голодных крестьян, падающих от усталости каменотесов и грузчиков. Истощенные, совершенно голые дети бежали за иноземцами, просили еды. На расспросы португальцев, знающих хотя бы несколько индийских слов, здешние люди объясняли, что такое обнищание произошло из-за господства в Каликуте богатых мавров и моплахов.