Ладно, это опять все лирика; первым делом надо отсюда выбраться, а уж потом будем разбираться, кто кому чего должен и какой во всем этом смысл.

Вадим хотел было выскочить наружу, чтоб проверить, как там дела, но, глянув на алгойку, тут же оцепенел, встретившись с ответным немигающим взглядом. Вертикальный темный зрачок в выпуклом янтарном глазе уставился прямо на него, и холодная дрожь пробрала Вадима. Ну вот и все, сейчас она разожмет кулак и их обоих сметет взрывом. И поздно что-либо объяснять, да и как? Зачем он только связался с этой алгойкой, поддавшись эмоциям! Правильно, жизнь священна, особенно собственная.

Вадим зажмурился и только отвернул голову, на остальное уже не было времени. Сейчас… Боже, сделай это по-быстрому!..

Но ничего не произошло. Все так же хрипло и учащенно дышала алгойка, все так же что-то шелестело где-то там, наверху, все так же поскуливал тявка, поджав лапу. Только Вадим стал мокрым с головы до пят, и горло сжал нервный спазм. Граната почему-то не взорвалась. И Вадим осторожно (не дай бог спугнуть!) повернул голову на враз одеревеневшей шее.

Немигающие змеиные зрачки в упор смотрели на человека, но… Как-то отрешенно, безучастно и сквозь него. Е-мое, да она же все еще в отключке! — поразился Вадим, и тут же напряжение схлынуло, как мертвая вода. Он нервно выдохнул застрявший в легких воздух и перевел дух. Какая странная реакция — находиться без сознания при открытых-то глазах. Ф-фу!..

Вадим повернулся на ватных ногах, чтоб подняться наконец наружу, и оцепенел во второй раз.

На верхней площадке стояли трое. В свете галогенного фонаря они отбрасывали уродливые тени и вообще выглядели пародией на человека. Вадим в первый момент и не понял, кто это. Алгойцы!.. Леденящая мысль повергла в ступор, а потом в отчаянье: вот теперь уж точно всё!

Глаза не отрывались от непрошеных гостей (где же наши?), а рука сама нащупала рифленую рукоять файдера. Вадим не заметил, как прикусил губу до крови, и, только вытащив оружие, наконец разобрал, кто перед ним.

На головах что-то вроде цветных банданок, одеты в неописуемые лохмотья, лица, чем-то разрисованные, скособоченные фигурки. Датайцы! — с некоторым облегчением узнал он местных аборигенов и сделал шаг вперед. Роковой шаг.

Если б он не вытащил оружие, возможно, все бы сложилось и по-другому. Датайцы, видимо, просто испугались, а возможно, не видели особой разницы между землянами и алгойцами, потому что, когда в твоем доме, пусть сейчас и покинутом, два гостя, ни в грош не ставя хозяев, начинают выяснять между собой отношения с помощью наступательного оружия и тактики мобильных подразделений и спецгрупп, тебе становится не до альтруистских воззрений, тебе просто надо спасать собственную шкуру, бросив родной очаг на произвол судьбы.

Вадим все же успел сделать и второй шаг и даже опустить файдер, когда разрывная пуля, выпущенная с трехчетырех метров из старинной винтовки, больше смахивающей на гранатомет, ударила его в грудь, пробила защитный спецкостюм и сшибла с ног. Он упал возле алгойки, в агонии выгнулся всем телом, и перед кромешной тьмой, что через секунду затопила мозг и сознание, последней затухающей искрой мелькнула и угасла мысль: «не успел…»

Тот из датайцев, что стрелял, был вождем. Он стал осторожно спускаться вниз, держа громострел перед собой. С ним они ходили охотиться на чулабу, Большого Зверя, что пасся в Зеленой долине, пока не пришли чужаки и чулаба не ушел дальше, за Отроги. Да и Город чужаки тоже не пощадили.

Стрелявший остановился на последней ступеньке, цокнул языком, подзывая лохматку, и оглядел подвал. Бледнокожий был мертв, а зеленолицая еще дышала, уставившись в пространство страшными немигающими глазами и царапая грудь. Он тогда тоже стрелял наверняка, правда, издалека. А все из-за лохматки, у Охотников их мало осталось, чужаки многих позабирали к себе, без всякого выкупа и даров. А как без них жить? Кто будет находить воду, сторожить по ночам, помогать Охотникам выслеживать добычу, выгуливать скот и играть с детьми, пока женщины заняты по хозяйству? Он и эту-то заметил случайно, она сопровождала высокую зеленолицую и почти не реагировала на зов. Вождь позвал еще раз: надо спешить, они и так долго выжидали, пока не стихнет. Однако лохматка почему-то не выходила, наоборот, сжалась в комок и, повизгивая, замерла у стены. Свет, бьющий прямо из плеча бледнокожего, рассеивался кверху и освещал тут все не хуже дневного. Вождь, теряя терпение, хотел прикрикнуть на упрямое животное, но замер, наткнувшись на осмысленный, полный холодной ненависти и презрения взгляд зелено-лицей. Черные вертикальные зрачки, смотрящие жестко, в упор, было последнее, что он видел в жизни.

Пентморфин, что по наитию ввел алгойке землянин, ничего не зная о ее метаболизме и обмене веществ, организм принял; тот подействовал не хуже катализатора и буквально подстегнул второе утухающее сердце, заставив его работать на пределе (первое, основное, было пробито). Но вместе с сознанием тут же вернулась и всепоглощающая боль, немым воплем взорвавшая мозг. В то и дело меркнувшем сознании фигуры датайцев преломлялись, дрожа и расплываясь. Она приняла их за землян, были они между собой чем-то похожи, и, не колеблясь ни секунды, разжала кулак (Вадим был прав — чего-чего, а выдержки и самообладания вместе с мужеством и самоотверженностью ей было не занимать).

Мощный взрыв потряс замкнутое пространство, встряхнул подвал не хуже землетрясения и вышвырнул взрывной волной двух иссеченных осколками датайцев обратно на улицу, обрушил стены и потолок, подняв клубы пыли и дыма, образовав на месте полуразрушенного дома братскую могилу, где остались навеки представители трех разных цивилизаций, так и не сумевших ни договориться, ни понять друг друга. Робкий, несмелый, только-только народившийся первый росток этого понимания, сострадания и милосердия был безжалостно втоптан в землю. И вместе с ним на восьми метровой глубине остался и лохматый, все понимающий милый зверек, в котором по разным причинам были заинтересованы все трое…