Вадим достал трэк-рацию и, не колеблясь, включил «аварийку». Теперь оставалось только ждать и надеяться, что свои окажутся и быстрее, и расторопнее. Что ж, надежда для человека всегда умирала и будет умирать последней, потому что пока он надеется хоть на что-то, он живет не вопреки, а во имя.

Сунув трэк в наплечник, Вадим решил, пока есть время, обследовать подвал и выяснить наконец, зачем он сюда прибыл, следуя за этой умницей. Сидящий неподвижно на верхних ступеньках тявка, с неподдельным интересом следивший за человеком, тут же повернулся и, поджимая переднюю лапу, покатился лохматым мячиком по ступенькам, повизгивая то ли от боли, то ли от радости, что привел того, кто сможет больше него. И он уже не оглядывался, словно понял, что землянин тотчас последует за ним. Вадим только хмыкнул и стал спускаться.

Вокруг царил полумрак и пахло, как ни странно, лекарствами, буквально несло медициной. Когда же Вадим спустился вниз и оказался под самым домом, в подвале, то сразу понял, отчего воздух тут пропах лекарствами.

Он замер на последней ступеньке, молча смотря на распростертое на полу тело, машинально вытянув головку галогенного фонаря, чтобы осветить здесь все как следует, хотя и с первого взгляда понял, кто перед ним. Стало очень светло, и Вадим опустил ствол файдера пониже, чтобы было удобней и прицельней стрелять. Во рту пересохло, и он непроизвольно напрягся — было отчего.

Там, внизу, лежал алгоец. Клинообразное, с выпирающими скулами лицо, все какое-то рельефное, выпуклое, на голове что-то вроде косичек с металлическими поблескивающими кругляшами на концах; косички эти аккуратно обводили маленькие ушки; одна рука с узкими длинными пальцами, заканчивающимися черными когтями, покоилась на груди, другая была откинута в сторону, и из сжатого кулака выглядывал цилиндрик осколочно-игольчатой гранаты, штуки убийственной и мощной; ноги с литыми бедрами, острыми коленками и широкими ступнями разведены, одна слегка подогнута; глаза закрыты, а из приоткрытого тонкогубого рта (губы ярко-красные, совершенно неестественные на фоне зелено-матовой кожи) вырывалось натужное, хриплое дыхание, похожее больше на долгий, протяжный, мучительный стон, от которого у Вадима зашевелились волосы на голове, а кожа покрылась мурашками.

Он медленно опустил файдер, который уже не понадобится, — алгоец был при смерти, на самой-самой грани — страшная рваная рана на его груди, кое-как залепленная саморассасывающимся биоклеем, так и приковывала взгляд и холодила сердце. Пятерня с растопыренными пальцами полностью обхватить рану не могла. Боже, чем же его так?

Вадим стоял, боясь пошевелиться. Самые противоречивые чувства царили в его душе — от холодной ненависти до жалости к поверженному врагу. Они волнами накатывались на колотящееся сердце, но вот в голове было звеняще-пусто, вакуум. Вернее, одна мысль там присутствовала, рефреном стуча в висках: что ему теперь делать? Как, черт возьми, поступить?

Лишь через две минуты он справился с эмоциями, в которых и сам толком не мог разобраться, и, не чувствуя ног, приблизился к алгойцу и осторожно присел на корточки рядом с телом, покосившись на гранату с взведенной пружиной. Выглядела она какой-то игрушечной, ненастоящей, но только выглядела; на самом деле в узком ребристом цилиндре были запрятаны и сокрушающая сила, и мощь, убийственные в своем предназначении. Вадим никак не мог отвести взгляд от сведенных на пружине пальцев. Не потому, что испугался (хотя, конечно, как и все, смерти боялся и страшился), а потому, что граната эта вдруг стала для него неким символом. Символом самопожертвования и бесстрашия — сделать все, чтобы не даться живым. На последнем издыхании, практически полумертвым, думать только о том, как бы подороже продать свою жизнь — это… Это, по меньшей мере, заслуживало уважения.

Интересно, закралась вдруг неуютная мыслишка, а он смог бы вот так? В грязном подвале безымянного города, вдали от своих, которые, может, так никогда и ничего не узнают?.. Шальную мысль он быстренько отогнал куда подальше. В штурмовике, на таран… А здесь, вот так?..

Что-то сместилось в его сознании и слегка изменился угол зрения, под которым он раньше в целом смотрел на эту войну, больше похожую на мясорубку. Сместилось и изменилось неуловимо, чуть-чуть, самую малость, буквально на градус. И причина была в этом алгойце, вернее, в его силе воли и боевом духе, с которыми он, Вадим, столкнулся сейчас непосредственно, лицом клицу: умирая, думать не о собственной смерти, а о возможной гибели врагов. Ведь войну-то Вадим рассматривал через оптику, через киб-шлем, и сейчас, столкнувшись в этом подвале с реальным ее проявлением, где, почти бездыханный, лежал враг, он и растерялся, и опешил: полумертвый алгоец исподволь, незаметно, рушил те стереотипы, что сложились у него о враге. Потому что самопожертвование и мужество, как он считал, были присущи лишь землянам. Ведь это так по-человечески — не даться живым, подорвав себя вместе с врагами.

Но все это, как говорится, лирика. А вот что прикажете теперь делать? Какой-нибудь десантник на его месте, наверное, и не раздумывал бы, пристрелил бы, и все дела; но он-то пилот, для него это просто немыслимо — выстрелить в распростертое беспомощное тело рука бы просто не поднялась. И не потому, что он такой чистоплюй и размазня (сшибал же алгойские истребители и не морщился. Но это там, наверху), а просто не видел в этом ни смысла, ни необходимости. Да и желания тоже не имел никакого. Потому что уже жалел этого алгойца и где-то даже сострадал. На уровне эмоций.

Вадим отвел наконец взгляд от гранаты и тут же наткнулся на темные немигающие бусинки. Тявка, про которого он как-то и забыл, прижался к щеке алгойца, положив длинную печальную морду на его плечо, и смотрел на Вадима тоскливыми глазами, будто понимал, что смерть вот-вот заберет этого алгойца. Да ведь он-то и позвал меня именно на помощь! — ошеломленно догадался Вадим, и все поведение тявки тут же предстало совсем в ином свете.

На помощь?.. Помочь врагу?!..

И Вадим оторопел от собственной же мысли, к которой, вообще-то, внутренне уже был готов: а почему бы, собственно, и нет? Видеть страдания и муки других, пусть даже врага, тем более сейчас беспомощного, умирающего — это как-то не по-людски. Сознательно, в принципе, он этого не принимал (все-таки враг), но через подсознание прорывалась и не давала покоя другая мысль: мы же, люди, в массе своей милосердны, особенно к страдающим и уже поверженным. Мысль эта засела где-то в подкорке, а оттуда неожиданно закралась и в душу.