В этот раз слово прозвучало с такой горькой и повелительной интонацией, что, казалось, подчиниться должна была даже мадам Бек, однако она продолжала стоять словно каменное изваяние и смотреть все тем же неумолимым, жестким взглядом. Даже разомкнула губы, чтобы сказать что-то еще, и сказала бы, если бы в этот миг лицо месье Поля не вспыхнуло новым гневом. Не знаю, что именно он сделал: движение выглядело вовсе не грубым, а, напротив, необыкновенно галантным. Почти не прикоснувшись к даме, профессор просто подал руку, однако, словно подхваченная ветром, та моментально выбежала из комнаты. Дверь тут же закрылась.

Настроение мгновенно изменилось. Месье Поль с улыбкой велел мне вытереть глаза и терпеливо, лишь изредка бросая утешительные слова, дождался, пока стихнут рыдания. Вскоре я снова сидела рядом с ним, владея собой: не в отчаянии и пока еще не в одиночестве, не лишенная любви и надежды, не уставшая от жизни и не призывавшая смерть.

– Потеря друга привела вас в отчаяние? – спросил профессор.

– Меня убивало забвение, месье, – ответила я. – Все эти ужасные дни я не слышала от вас ни единого слова и страдала от опасения, что уедете, не попрощавшись!

– Должен ли я повторить то, что сказал Модесте Бек? Вы меня не знаете? Должен ли проявить и доказать свой характер? Вам нужно свидетельство верной дружбы? Без твердой уверенности ваша ладонь не останется в моей ладони, а ваша рука не коснется моего плеча, как надежной опоры? Отлично. Доказательство готово. Я пришел, чтобы оправдаться.

– Говорите что угодно: объясняйте, доказывайте, – теперь я уже могу слушать.

– Тогда прежде всего придется преодолеть вместе со мной немалое расстояние. Я пришел специально, чтобы забрать вас отсюда.

Без единого вопроса, сомнения или тени возражения я снова надела и завязала шляпу.

Месье Эммануэль повел меня по бульварам: несколько раз мы останавливались, садились на расставленные в тени лип скамейки. Он не спрашивал, устала ли я: просто смотрел и делал выводы.

– Какие ужасные дни! – повторил сказанное мной профессор, копируя мои интонации и акцент, словно хотел дать понять, что, как бы хорошо я ни писала на его языке, говорить безупречно никогда не научусь. – Все эти ужасные дни я ни на миг о вас не забывал. Преданные женщины ошибаются, считая себя единственными верными созданиями на свете. До недавнего времени я и сам не смел надеяться, что внушу кому-то глубокое постоянное чувство, но… взгляните на меня.

Я подняла счастливые глаза. Да, в эту минуту они и правда были счастливыми, ибо отражали состояние сердца.

– Все верно, – заключил месье Поль после краткого изучения. – Текст ясен. Преданность начертала его своим железным пером. Процесс записи оказался болезненным?

– Мучительно болезненным, – честно призналась я. – Уберите эту властную руку, месье: больше нет сил терпеть.

– Elle est tout pale [355] , – проговорил он, обращаясь к самому себе. – Cette figure-la me fait mal [356] .

– Ах! Неприятно смотреть?

Слова вырвались сами собой, поскольку меня постоянно преследовал страх внешней непривлекательности, и сейчас этот страх проявился особенно настойчиво.

Лицо месье Поля на миг застыло, фиалковые глаза под густыми испанскими ресницами заблестели влагой. Он вздрогнул и проговорил:

– Пойдемте дальше.

– Очень раздражаю вас своим видом? – отважилась повторить я: в эту минуту вопрос казался жизненно важным.

Месье Поль остановился и ответил коротко, со свойственной ему энергией. Ответ мгновенно подчинил, заставил умолкнуть, но в то же время принес глубокую радость и давно забытое спокойствие. С этой минуты я больше не сомневалась, какой меня видит тот, чье мнение определяет судьбу. А какой видит остальной мир… разве не все равно? Является ли подчеркнутое внимание к собственной внешности проявлением слабости? Боюсь, что так. Боюсь, что проявляла постыдную слабость. Однако в эту минуту подчинялась иному импульсу. Должна признаться, что больше всего на свете боялась разочаровать месье Поля и очень хотела его порадовать – хотя бы немного.

Куда мы шли, я не понимала. Путь был долгим, однако показался коротким. Дорога вела по живописным окрестностям, стояла чудесная погода. Месье Эммануэль говорил о предстоящем путешествии, о том, что собирается вернуться через три года, что по возвращении из Гваделупы надеется на полное освобождение от всех обязательств, а потом спросил, что я намерена делать в его отсутствие, и напомнил о моих планах организовать собственную школу. Не передумала ли?

Я ответила, что ни в малейшей степени не отказалась от идеи: напротив, делаю все, чтобы ее реализовать.

– Не хочу оставлять вас на рю Фоссет. Боюсь, что там будете скучать, страдать от одиночества, горевать…

Все это было чистой правдой, однако я заверила его, что постараюсь держаться как можно более стойко.

– И все же, – тихо продолжил месье Поль, – есть и еще одно возражение против вашей нынешней обители. Хотелось бы время от времени писать и сохранять уверенность в точной и безопасной доставке писем, а на рю Фоссет… Короче говоря, наша католическая дисциплина – хотя вполне оправданная и целесообразная – в некоторых обстоятельствах способна привести к злоупотреблениям и даже вредительству.