У меня глаза расширяются до предела. Сжимаюсь под ним, дышу часто, грудная клетка будто ломается.

– Пусти! – охрипло выдыхаю. – Я же не закончила… Я это… Я там ещё…

– Закончила, – отрезает Барс. – Финальную распаковку моего подарка я проведу сам.

Я мотаю головой, но голос застревает в горле. Хотела сказать что-то вроде «я справлюсь сама», но выходит просто судорожный выдох, будто мне сорок лет сигаретами горло жгли.

Он двигается. Я ощущаю каждую мышцу, каждый миллиметр кожи, который цепляется за мою, как наждачкой.

Футболка его съехала, и теперь я чувствую тепло его живота – плотного, каменного. Сглатываю.

Он наклоняется ниже, его колено меж моих ног. Я вздрагиваю, отводя глаза, но это не спасает. Его ладонь скользит по бедру – не спеша, словно у него вечность, чтобы распотрошить каждую мою реакцию.

Я сжимаю зубы. Нет. Нет! Но кожа пылает, всё сжимается, закручивается внутри. Там, где низ живота.

Там, где всё, что не надо, внезапно становится единственным, чего не хватает.

Он вдавливает меня сильнее, и я всхлипываю от острых ощущений. От того, как внутри всё обдаёт кипятком.

Кровь словно кипит, разносит жар и пламя по телу. Я жадно хватаю воздух, но его не хватает.

Ладонь мужчины скользит по моему бедру – медленно, как будто смакуя каждый миллиметр кожи.

Пальцы зацепляют резинку белья, чуть оттягивают, будто играют. А после отпускают, отчего резинка с хлопком врезается в кожу.

Бедро обжигает, испульсы разносят искры в глубь тела. Я дёргаюсь, кожа под его рукой горит, трепещет.

Жар, тошнотворный, сладкий жар подкатывает снизу. С каждым миллиметром касания мужчины у меня напрягается живот, дыхание рвётся.

Я кусаю губу. Что со мной? Почему тело будто не моё? Оно всё дрожит, сжимается.

Барс нависает надо мной. Больше нет ухмылки. Нет веселья, привычной издёвки в голосе. Только голод.

Настоящий, пожирающий. Он смотрит так, будто видит меня уже голой, трясущейся, и с его членом внутри.

Глаза тёмные, как нефть. Челюсть сжата. Щетина на скуле, ссадина на ключице, плечи как бетон.

И это лицо, это чудовищное, злое, красивое лицо – оно пожирает меня взглядом.

Я задыхаюсь, когда он тянет моё бельё вниз. Пальцы чуть поддевают ткань, дёргают. Я слышу, как глухо лопается напряжение резинки.

– Стой, погоди… – шепчу, хватая его ладонь. – Это… Нет…

– Да, пташка, – выдыхает он. – Дохуя уже побегала. Для разнообразия – пойдёт. На постоянке – предпочитаю трах, а не прелюдию.

Голова кружится. В ушах шум. Меня сносит его нахальством и уверенностью.

Бёдра сами сжимаются – и тут же предательски подрагивают.

И страшно, и жарко, и кажется, я сгораю у него в руках. Пытаюсь придумать хоть что-то. Жалкое слово, способное остановить этого хищника.

Но Барс не даёт мне заговорить. Просто вжимается, накрывает собой, как будто хочет вытеснить из меня воздух.

Я захлёбываюсь от жара. Его вес – не просто плоть, это сила, давление, непоколебимая решимость.

Моё сердце отчаянно бьётся под рёбрами, гулкое, громкое. Ткань его футболки грубо царапает кожу, а грудная клетка – как бетонная стена, не дающая двинуться.

И тогда он целует. Грубо, неистово. Его губы жадно врезаются в мои, терзают. Мужчина целует так, словно хочет сломать любую мою попытку отказа.

Внутри всё вспыхивает – не просто стыд, а что-то большее, что-то неконтролируемое.

Я прижимаюсь к кровати, инстинктивно выгибаясь под его напором. Влажный, наглый язык прорывается внутрь, смахивая остатки сопротивления.

Самир не даёт мне дышать, не даёт думать. Только жар, пульс, липкий трепет внизу живота.

Я чувствую, как он двигается – губами, пальцами, телом. Как будто читает мою растерянность, моё желание, о котором я боюсь думать.

Поцелуй становится глубже. Он меняет угол, перехватывает губу, чуть прикусывает – и я вздрагиваю. Дёргаюсь, будто по телу пробежал ток. Грудь поднимается от тяжёлого дыхания, живот сжимается.

Резинка трусиков соскальзывает с бедра. Он делает это медленно, будто проверяет, сколько ещё я выдержу, прежде чем сама сорвусь.