Дима разом ослабел, он устал, просто чертовски устал. Он склонил голову, потому что она казалась такой же тяжелой, как и все тело.

– Зачем тебе все это, а? – глухо произнес он, утыкаясь макушкой Соне в грудь, и беззвучно засмеялся. Слишком обреченно для нормального смеха. – Ты вообще не должна со мной возиться. Любой другой бы плюнул на меня, но не ты. Так всегда было. Так зачем, Соф?..

– Но я здесь, – Соня нахмурилась. – И буду здесь, пока не убежусь, что с тобой все в порядке. Ты мне как брат, ты знаешь, и я не могу оставить тебя в таком состоянии.

Дима вдруг поднял на нее взгляд, и ему стало так тяжело и легко одновременно, что слова слетели с губ почти беспрепятственно:

– А что, если я не могу видеть в тебе только сестру? Что, если ты ошиблась во мне?

Прямо сейчас, прямо в эту секунду Дима увидел, как последний мост пепелищем рушится прямо под ногами, и уголком сознания был даже рад этому.

Соня, кажется, потеряла способность моргать. Она все еще стояла близко, но мыслями была слишком далеко. Смотрела. Дышала. Пыталась понять. Они оба находились в жутком ступоре, и в этом же ступоре Дима потянулся к ее лицу. Это кажется так просто: тонкие сжатые губы почти в миллиметре. Дима потянулся, как завороженный, и в ту же секунду почувствовал собственную горькую внутреннюю усмешку, вдруг столкнувшись с вовремя подставленной щекой.

Глаза у Сони стеклянные. Дима слизнул со своих губ тепло розовой кожи.

– Д-дим?

Дима видел только лицо Сони и собственную голодную тоску. А это как дважды два.

Наклонившись к ней второй раз, Дима встретился с сопротивлением ловко выставленной вперед руки.

– Ты не в себе.

Это так наивно. Наоборот, Дима был наконец-таки в себе, и на фоне этого обхватить ладонями лицо Сони – легче легкого. Он снова ткнулся ртом, притянул к себе, как получилось, и урвал себе этого блаженства, как получилось – губы слабо поверхностно коснулись одной только пышущей жаром скулы.

– Дима, – твердая ладонь уперлась точно ему в грудь, а жесткий, зазвеневший сталью голос – точно в перепонки. – Скобцов.

Кончиком носа Дима уколол сонин висок. Задохнувшийся на выдохе хриплый полушепот вышел тихим и наконец честным:

– Мне нужно, Соф.

Господи.

Господи, насколько же он жалок, раз обладающая приличной силой Соня даже не оттолкнет его по-настоящему? Насколько ничтожным он выглядел, что заслуженная пощечина или удар никак не шли у Сони с руки? Они стояли, все так же вцепившись друг другу в одежду и не шевелясь, словно любое малейшее движение равносильно необратимому спуску курка. И Соня просто прикрыла глаза.

Она подпустила Диму ближе, медленно и настороженно расслабляя вытянутую вперед руку, словно ступала по тонкой корочке льда. Она была так напряжена, что об нее хоть камни точи, а Дима снова думал только о том, что насколько же, черт подери, он жалок, раз Соня со своими подрагивающими ресницами и безмолвным испугом просто упала в это смирение с головой?..

Когда Дима коснулся ее неподвижных сжатых губ, он почти познал, что такое счастье. Только лишь первые секунды. Соня в его руках не дышала, хватка окончательно разомкнулись на футболке Димы, и она зажмурилась, претерпевая.

Для Димы все это – как кануть в омут и никогда не всплыть обратно. Его вело от возможности стоять так близко и целовать эти упрямые губы, которые обыкновенно складывались для него в восторженную улыбку и радостное «чудило!» и которые теперь так контрастно безучастливы. Дима не ждал ничего другого. Он упивался горькой дозволенностью, и прежде, чем Соня хотя бы сделала неопределенное шевеление, уже потерял себя.

Глаза у Сони были поддернуты дымкой влаги. Дима видел это, когда мелкими путанными шажками подталкивал ее к кровати. Ему хотелось столько всего сказать: что не обидит, что будет любить вечно, что оторвет голову любому, кто посмеет причинить ей вред, но это так нелепо, потому что самый главный вред в жизни Сони прямо сейчас – это сам Дима.

Он хотел, чтобы Соне было хорошо, и сбавил нажим, лаская ее лицо как можно нежнее. Соня оказалась расхристана его руками, решительно стягивающими ее рубашку до конца.

Словно пьяным взглядом она отследила полет его футболки и непроизвольно сжалась всем телом, когда тот наконец навис над ней.

Кажется, после этого Дима помнил все и не помнил ничего. О, эти карие оленьи глаза с парадоксальной ноткой смелости, которые стыдливы и одновременно любопытны. Когда Дима снял с себя спортивки вместе с трусами, они смотрели пронзительно, хоть эта уверенность и напускна – Дима снова поцеловал ее, а под руками не тело, а мрамор, и он почти завыл от этого факта, пока Соня вдруг не отвернула голову, но не для того, чтобы увернуться от беспорядочных касаний, а чтобы заполучить одно из них на наконец-то приоткрытых губах.

Это так самоотверженно – пойти по пути наибольшего сопротивления. Такое ощущение, что Соня наступит на горло самой себе, если кто-то очень нуждающийся скажет такое же «мне нужно, Соф». Она позволила снять с себя джинсы, будучи почти готовой к этому, но все равно заметно задрожала от всех переживаемых впечатлений. Она пыталась забыться во всем том, что Дима пытался ей дать, и у него немного получается – тело стало более-менее податливым, а влажные ладони робко легли на спину Димы, устраиваясь на лопатках пугливыми пташками, которые могут вспорхнуть в любой момент.