– Пошли танцевать! Танцева-а-ать хочу-у-у.

– Предупреждаю, я о-о-очень плохо танцую, – по-певчески протяжно, растягивая гласные, ответил Дима.

– Тогда старайся не опозорить меня, – подмигнула она.

Они протиснулись в середину танцпола. После этого – пустота.

Дима помнил, как, поддавшись горячечному угару, танцевал, что есть силы. Его движения были странными, ломаными, но ни он сам, ни окружающие не замечали этого. Все были заняты только собой, своим телом, своим видом. Дима растворился в этом тяжелом, мускусном воздухе – этот воздух был похож на яд с помесью чужого пота и спиртного, и Дима вдыхал его, как вдыхает в себя наркоман кокаиновую дорожку. Улю он потерял где-то в толпе.

«Пускай, – думал он беспечно, – пускай идет».

Ему хотелось касаться всех людей на танцполе, которые были ему приятны. Жажда к тактильности возросла в несколько раз, все ощущения обострились, и органы, которые обычно тихо и стабильно работали, сейчас начали работать еще активнее, с большей отдачей, да так, что Дима ощущал их внутри себя при каждом движении. Хотя, возможно, ему так казалось. Он понимал, что это действие наркотика, но до чего же приятно было окунуться в это марево с головой. Его трогали какие-то девицы, увлекая в их узкий круг, а он был рад поддаться.

Чуть позже позвонила Соня, чей звонок он чудом услышал на фоне басящей танцевальной музыки. Пришлось отойти в уголок, чтобы поговорить.

– Дима, ты вообще что творишь? – послышался то ли злобный рык, то ли агрессивный рев по ту сторону трубки. Скорее всего, Диме показалось, так как Соня никогда не выпадала в бешенство. – Посреди ночи мне звонит Саша и говорит, что ты упоролся с какой-то девкой в ночном клубе. Повторяю еще раз – что. ты. творишь?

– Какая гиперопека, – оценил Дима, не вполне понимая, что за него беспокоятся.

– С каких пор ты принимаешь наркотики? С каких вообще пор ты начал вести себя так?

– Как «так»? – удивительно, но Диму задело это очередное замечание.

– Как конченный мазохист, который не ценит самого себя.

– Ты ничего не знаешь.

– Так позволь мне узн…

Дима просто скинул звонок и полностью отключил телефон.

На этом воспоминания обрывались.

Он очнулся на диване того же самого клуба, но не потому, что в организме сработал «будильник», а потому, что кто-то настойчиво пинал его ногу.

– Вставай, говорю, – послышался басистый голос.

Дима открыл глаза. Стоило ему это сделать, как он тут же пожалел об этом. Голова гудела, в ушах шум, во рту словно кошки нагадили. И общее состояние оставляло желать лучшего.

– Я думал, ты помер. Выметайся давай, – охранник принялся тормошить его за плечо. – Клуб закрыт.

– Да понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Дима, вставая на ноги.

Выйдя из клуба, он сразу же погрузился в морозное утро. Все, что было ночью, теперь казалось ему сладкой, приторной фальшью. Блажью, с помощью которой он пытался обмануть самого себя. Какой был во всем этом смысл, если проснувшись, Дима вновь оказался разбитым вдребезги, какой смысл, если он вновь впал в смятение и только и думал о том, когда же это, наконец, закончится.

Пока он брел, отекший и на нетвердых ногах, по улице, город начинал постепенно просыпаться: мимо проезжали машины, на пути встречались редкие люди, которые окидывали Диму настороженным взглядом. Утренняя Москва больше не вызывала в нем той отрады, которую он испытывал когда-то. Все эти бесцветные высотки выглядели уродливо, а мелкие здания вызвали в нем отвращение, словно этот когда-то горячо любимый им город стал для него неузнаваемым, чужим.

Дима мог представить, как он сам сейчас выглядит, но не хотел, словно даже на такую мелочь затрачивалось огромное количество энергии.

В голове билось только одно: «что же я творю?». Ответа не было.

Слезы начали вскипать на глазах от собственного бессилия, которое словно в разы выросло после сегодняшней проведенной в дешевом экстазе ночи. Ему было тошно от себя и тошно от мира, и это отношение никак не обосновывалось и не анализировалось им – просто чувствовалось. Сейчас он вообще был ходячим сгустком нервов, если не бомбой: фитилек давно подожжен, остается только наблюдать, как он приближается к необратимому. Дима отчаянно хотел, чтобы необратимое наступило, потому что в таком случае он перейдет к самому пику, после которого всегда неизбежно начинается спад, и вот тогда, может быть, он вдохнет полной грудью. Может быть. Одна маленькая вероятность.

День начинался и Дима жалел только об одном – что он не сгорел с первыми лучами солнца.

Насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном

Дима так и не пошёл домой. Он гулял по Москве, уперев взгляд в землю и сталкиваясь с идущими навстречу прохожими. Раньше он всегда смотрел вперёд, предвосхищая новые лица и новые виды города, а сейчас просто-напросто не видел в этом необходимости, смотря себе под ноги. Он снова был весь в себе, потерялся внутри собственного «я», которое было размыто дождем горечи и приливами отрицания.