— Я даю каждой книге шесть недель, — поясняет продавец. — Если за это время она не продается, отправляю ее в коробку для бесплатных книг, а потом — в макулатуру.

Он делится со мной, что, хотя этой зимой туристов не особенно было видно, на прошлой неделе случился любопытный эпизод: один иностранец приобрел пятнадцать книг на исландском. Покупателем вроде как оказался владелец нескольких земельных участков по соседству, который, по собственному признанию, питает большой интерес к исландскому языку и литературе.

— Он сказал, что ему понравились обложки.

А вообще, предположить, кто что купит, невозможно. Однажды некий плотник приобрел чуть ли не все книги разом, чтобы использовать для оформления салона-парикмахерской. После того как упала цена на мех норки и дубильня обанкротилась, жителей в городишке поубавилось, и салон закрылся. Когда-то был тут и винный магазин, деливший помещение с аптекой, однако и филиал госкомпании, торгующей алкоголем и табаком, и аптека закрылись практически одновременно с парикмахерской.

Я кладу на прилавок зеленое платье и, пока продавец заворачивает чашки из сервиза писательницы в листы «Вестника фермера», а потом с осторожностью кладет их в коробку, созерцаю картину, что висит над прилавком. На ней изображен ангел, который стоит на берегу реки с распахнутыми крыльями, словно беря под защиту двух босоногих детей. Украшенная ракушками рама картины выглядит вычурно. Проследив за моим взглядом, мужчина подбородком указывает на картину и сообщает, что вставил ее в раму лично. Он поясняет, что в задней части того же здания у него имеется своя мастерская по изготовлению рам и чучел животных, а раз в неделю он на общественных началах работает в магазине Красного Креста. По его словам, ракушки, что украшают раму, собрала на побережье его жена. Дело доходит до знакомства, и он через прилавок протягивает мне руку:

— Хокун, через букву a, — представляется он и уточняет, что его мать норвежка [14] .

Я уже загружаю коробку с сервизом в багажник, когда мужчина, махая рукой, выбегает из магазина и сообщает, что я забыла сливочник.

— В городке предостаточно домов на продажу, которые вы могли бы приобрести, — говорит он, пока я помещаю сливочник в коробку. — Но вы, полагаю, принадлежите к той породе людей, которым нравится быть наедине с собой.

По дороге к дому вспоминаю слова мужчины о том, что порой люди покупают книги наобум:

— Может, кто-то вздумает и по языкознанию книжки прикупить.

Первое, на что падает мой взгляд, когда я выезжаю на окольную дорогу, это четыре овцы, пасущиеся на моем участке. Я нахожу номер соседа-фермера и звоню ему. Он отвечает, что занят, но подъедет, когда закончит кое-какую работу, чтобы удостовериться, его ли это овцы. Насколько мне известно, он единственный овцевод в округе. Через час он вместе с собакой прикатывает на своем квадроцикле.

— Смотрю, на вас белые кроссовки, — в первую очередь говорит он. — Столичных сразу видно по тому, во что они обуты.

Собака лает и всячески старается подольститься ко мне, но я не уделяю ей ни малейшего внимания и не пытаюсь погладить.

— Сестра полагала, что у нее на участке ничего не растет из-за моих овец. Она утверждала, что я нарочно выгоняю их пастись на ее территорию, и даже поставила на развилке табличку «Выпас запрещен». Овцы читать не умеют, так что табличка явно предназначалась для меня.

— А это были вы? Вы выгоняли овец пастись на ее территории?

Прежде чем ответить, он берет паузу.

— Исландской овце никто не начальник. У нее своя воля.

Глянув на клеймо, он подтверждает, что овцы действительно его.

— Тут немного овечьего помета, а для почвы нет лучшего удобрения. Так что вам не придется выпрашивать у меня навоз.

Он подзывает собаку.

— Она в последнее время покашливает, — поясняет мой сосед и заводит квадроцикл.

Тонюсенькие, хрупкие саженцы, еще не успевшие прижиться, пробиваются среди камней, и мне становится ясно, что, если я хочу вырастить лес, мне придется обнести участок изгородью. Иначе соседские овцы обглодают все деревца, стоит только их посадить.

Закончив с высадкой саженцев, я, не снимая куртки, устраиваюсь на диване, обитом зеленым плюшем, вытягиваю руки по швам и вслушиваюсь в рокот реки. Вспоминаю, как в разговоре о журчании ручьев в контексте поэзии Аульвюр изрек, что если ледниковая река и течет в чьих-то венах, то это вены того, кто в ней утонул.

После зимней спячки пробуждаются к жизни мухи, что наводит меня на мысль о теориях, согласно которым звонкие звуки языка коренятся в жужжании мух. Ну а поскольку пути мышления неисповедимы, в памяти всплывает, что редактор звонила снова и предупредила, что поэт пересмотрел свое решение насчет названия и теперь подумывает озаглавить книгу «Наваждение».