— Нужно, однако, отдать Саре должное: она не пишет о шуме журчащих ручьев, как городские поэты, что вырываются из каменных джунглей и босиком семенят по влажной от росы траве.

Брат писательницы явно не собирается уходить, хотя собака уже ведет себя неспокойно и вертится юлой, пытаясь ухватить саму себя за хвост, а между делом охлаждаясь в ледниковой воде и обнюхивая колеса машины.

— Перепродать землю в ваши планы совсем не входит? — спрашивает он потом.

Уже во второй раз мне задают вопрос, не собираюсь ли я продать участок, который только что купила.

Я отвечаю, что у меня и в мыслях такого не было.

— Не удивляйтесь, если вам станет названивать адвокат одного иностранца, который приценивается к участку, что прилегает к реке. С обеих сторон, — продолжает он. — В последние годы он скупал землю, которая примыкает к горным родникам, а теперь еще и на ледниковые реки нацелился.

— И что он намерен со всеми этими участками делать?

— По-моему, он хочет завладеть запасами воды, именно теперь, когда большие территории превращаются в пустыни. Когда в его руках окажутся наши земли, ему будет принадлежать целая ледниковая река, и он сможет разливать ее воду в бутылки. Он вроде как собирается выпускать кубики льда для коктейлей на продажу за границей. Много кто спит и видит потягивать коктейль со льдом из растаявшего ледника. За лед хорошо платят. — Фермер вздыхает. — Он планирует построить в городке фабрику по производству льда и, похоже, создать пятнадцать рабочих мест — ну или ровно столько, сколько было утеряно, когда обанкротилась дубильня. — Фермера такая перспектива явно не радует. — У него в кулаке вся местная администрация.

— А с вами он связывался? Этот адвокат?

— Да, и дважды выдвигал подобное предложение.

— А вы намерены продавать?

Он трясет головой:

— Когда адвокат звонил в последний раз, я сказал, что даже не подумаю продавать землю посланнику иностранных богачей, которые скупают природные ресурсы Исландии. Не бывать такому никогда, вот что я сказал ему. — Овцевод с особым ударением произносит слово «никогда». Он заводит квадроцикл и зовет собаку: — Снати!

У меня в голове проносится, что эта кличка означает «ищейка».

— Иностранец предлагал выкупить землю и у Сары, но она ему отказала. И я, и он называли большую сумму, но сестра выбрала вас.

Снова усевшись в машину, я думаю о реке, что выходит из берегов, и у меня в голове всплывает слово «опустынивание», а за ним слова «наводнение», «мутный» и «темно-коричневый», потом наступает очередь причастия «затопленный» и глагола «отхлынуть», и я спокойно жду, пока вода в моем лингвистическом мозгу отхлынет, размышляя о слове «затор», о дороге, что прерывается каждые сто метров; я размышляю о неполадках с электричеством, о коровах с разбухшим выменем и о животноводах, что выливают молоко на землю, поскольку молоковозов на ферме не дождаться; думаю о стихах про реки, о неспешно струящихся ручьях, а еще вспоминаю: камень за камнем, валун за валуном, тайком из-под моих ног река сочится, чтоб наконец глазам моим явиться [11] , Эллу Фицджеральд, поющую «Cry Me a River», и в следующий момент у меня на устах склонение слова a — «река», которое в винительном падеже склоняется так же, как слово aer — «овца», и мне приходит мысль о том, как в этом a — самом коротком слове исландского языка — переплелись судьбы ледниковых рек и овец, а еще о том, что в родительном падеже единственного числа этого слова затаилось само время [12] .

a — «река» [13]

aer — «овца»

Каждый раз, когда я вонзаю лопату в землю, она натыкается на камень. Чтобы вырыть самые большие булыжники, мне необходимо сдвинуть их с места, а потом подковырнуть лопатой и поднять, как домкратом. Периодически попадаются плоские камни, поэтому мне приходится искать новую точку, куда воткнуть лопату. Мне требуется целый час, чтобы высадить десять саженцев березы. Женщина из питомника, где я их купила, сказала, что, если почва тощая, нужно поливать саженцы весь первый год, чтобы они прижились. Еще она сказала, что вулканический пепел, который есть в песке, это прекрасное удобрение.

Я не замечала, насколько необъятное небо над моим лоскутом земли, оно нависает над угодьем — бесконечное, холодное и ясное.

Опершись на лопату, я созерцаю щупленькие деревца и задаюсь вопросом, выживут ли они в зимние бури, и в весенние, и в летние, и в осенние, заматереют или сломаются. У меня в голове звучит папин голос: «„Худощавый“ значит „величавый“, Альбочка».

В наших широтах деревья в первые годы подрастают мало. Зато лет через пять можно ожидать большого скачка, сказала женщина из питомника. По ее словам, за десять лет березки вырастут примерно до одного метра, а в благоприятных условиях, может, и выше. Это значит, что у меня будет подрастать живая изгородь от северных ветров. Я знаю, что растения не считаются деревьями, пока их высота не составит трех метров, а о лесе можно говорить, когда они дорастут до пяти метров. До тех пор они — кусты.

Целый день уходит на то, чтобы высадить несколько лотков с саженцами березы.

— Конец света близок, ну допустим, — сказала мне сестра. — Есть такая вероятность. Этим ты и собираешься заниматься, пока он не наступит? Березы сажать?

Когда я заехала к папе, чтобы взять мамины сапоги, он рассказал, что подробнее обсудил мой проект посадки леса с Хлинюром, который предложил и другие породы деревьев.

— Хлинюр считает, что, когда у тебя появится лесополоса, ты могла бы взяться и за более экзотические виды.